Россия - Запад

Объявление


Украшаем нашу ёлочку!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XVIII века » Владислав Ржеуцкий В тени Шувалова


Владислав Ржеуцкий В тени Шувалова

Сообщений 21 страница 40 из 72

21

Вопрос воспитания дворянства ставится Чуди и в “Отрывке из третьего тома сатирических писаний, напечатанных по-немецки в Лейпциге” (№ 5). Речь идет о родителях, которые “не знают о широте своих обязанностей”, о выборе гувернера и о таком важном — во всяком случае, для российского дворянства — вопросе, как обращение с гувернером. Дворянин “смотрит на гувернера как на слугу, в лучшем случае он видит в нем первого из своей дворни. Поскольку он уважает его не более, чем своего камердинера, может ли он требовать, чтобы его дети уважали его больше?” Ученик, не уважающий своего учителя, будет нечувствителен к его влиянию и его преподаванию. Однако автор критикует и самих гувернеров, которые часто выдают себя за то, чем они не являются: послушать их, так все они “маленькие Пики де Мирандоли”, но как только договор заключен, они оказываются абсолютно бездарны.

0

22

* * *

Чуди создает определенный образ западной прессы: она полна вымыслов и лжи. Он порицает журналистов вообще: “Резюме всех газет не слишком интересно: ладно бы, если автор ограничивался бы тем, что собирал уже известные новости, но он добавляет к ним свои размышления, а это хуже всего, для него самого, для тех, о ком он говорит, и для публики. Без сомнения, он плохо осведомлен или слишком самонадеян, он дает часто ложные факты и всегда извлекает из них выводы, от которых хочется смеяться. Он и Историк и Политик, и считает, что ему все позволено, и осмеливается делать наглые предположения насчет самых уважаемых наций в Европе”111.

Этот образ не оригинален для этого времени. Многие писатели века Просвещения считают журналистов паразитами, которые зарабатывают на них, грабят их и отвлекают читателя от их произведений. Журналистам не хватает точности, знаний и даже честности. Иногда и сами они смотрят на свою профессию как “на самую подлую в области литературы”112. Однако если Чуди и принимает эту точку зрения, то только для того, чтобы использовать ее для критики хулителей России. Гневные выпады издателя обрушиваются в особенности на один журнал, “Исторический и политический Меркурий”, который, как и пресса вообще, не заслуживает внимания. “Немногие получают “Меркурий” и имеют возможность читать его, они мало теряют”, — пишет Чуди. В номере от 5 февраля 1755 г. “Меркурий” посвятил статью новостям, поступившим из Москвы. Чуди ограничивается краткой, но едкой отповедью автору этой статьи: “Мы видели, как он с иронией говорил о морских силах блестящей и могущественной Российской империи. Расстояние, отделяющее убежище этого писателя от нации, которую он так плохо знает, избавляет его, к счастью, от вознаграждения, которое заслуживают подобные ему автоматы”.

0

23

Однако издатель не собирается доказывать обратное, возможно, потому, что сам не больше знает о морских силах “блестящей и могучей” Российской империи: “Я должен согласиться, впрочем, что в этой куче глупостей встречаются иногда довольно забавные вещи. Обычно они касаются страны самого автора. Имея возможность быть лучше информированным, автор рассуждает в таких случаях довольно здраво, и, когда он находит возможность, он обращает французский ум и язвительность против своей родины: таково письмо, о котором рассказано в статье “Из Парижа”, дающей хорошее представление о войне в Церкви, происходящей сейчас во Франции”113. И Чуди приводит целиком означенную статью.

Если Чуди не дает себе труда доказывать свою правоту в полемике с западной прессой, то, возможно, потому, что не считает, что это лучшая тактика: обычный читатель обращает меньше внимания на детальные доводы, чем на сатирические выпады. Поэтому он предпочитает высмеять какуюнибудь черту западного, прежде всего французского, общества, создавая образ организма, который подтачивают многочисленные болезни. Имеют ли западные державы, которым есть в чем себя упрекнуть, право критиковать своего соседа?

Полемика с западноевропейской прессой продолжается публикацией письма, написанного Леонардом Эйлером, одним из видных членов Петербургской академии наук. На этот раз речь идет о репутации члена этой Академии, Михаила Ломоносова.

0

24

Эта история хорошо известна специалистам по творчеству Ломоносова114. В 1752 г. в журнале “Commentarii de rebus in scientia naturali et medicina gestis” в Лейпциге была напечатана статья, в которой резко критиковались сочинения Ломоносова, опубликованные в первом томе “Новых комментариев Академии наук” (Novi Commentarii Academiae scientiarum imperialis Petropolitanae)115. Ломоносов познакомился с этой и другими отрицательными рецензиями только в 1754 г. и составил в ответ известное “Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии”116. Ломоносов резко критикует журналистов, противоречивым и даже абсурдным мнениям которых ученые сообщества должны противостоять любыми средствами. Эта речь была произнесена в Академии наук, после чего Ломоносов попросил Эйлера напечатать ее в каком-нибудь журнале. Получив ответ, в котором Эйлер встает на защиту своего коллеги, Ломоносов отдает это письмо Чуди для публикации в “Литературном хамелеоне”117. Хотя Ломоносов преследовал свои цели (он очень нуждался тогда в публичной защите своих работ, а Миллер, издававший “Новые комментарии”, не стал печатать статью в защиту своего коллеги), нельзя не отметить, что этот текст вписывается в общую полемическую направленность журнала Чуди, в котором хорошо развита тема защиты России от атак безответственной и продажной прессы.

Чуди публикует “Рассуждение о происхождении и развитии поэзии”118, переведенное с русского языка. Об авторстве этого текста шли нескончаемые споры, П. Берков приписывал его Ломоносову, сегодня кажется доказанным, что речь идет о сочинении Г. Теплова119. Несколько позже, в более полном варианте, этот текст был опубликован в “Ежемесячных сочинениях”120. Не затрагивая вопрос о смысле этого текста, отметим, что журнал Чуди становится местом для публикации литературных выступлений; прежде литературная полемика была вынуждена принимать форму обмена рукописными текстами. Чуди, далекий от сути литературного спора, разворачивавшегося на берегах Невы, использует эту публикацию в целях пропаганды образа просвещенной России: он неустанно подчеркивает достоинства этого сочинения, написанного русским, и ставит здесь же вопрос о просвещенности того или иного общества, неотделимый для него от вопроса о культурной гегемонии французской нации. Чуди атакует своих соотечественников, советуя им почитать “Разговоры индийского философа с французским миссионером”121, в которых первый излагает второму научную теорию образования Земли. “Все искусства и науки заимствуются народами друг у друга”, — утверждает Чуди. “Глаза, ум, опыт суть преимущества, общие для всех наций; из этого следует, что все нации, используя эти три средства, могут равным образом развивать науки” и все дело только во времени.

0

25

издатель, под названием “Цефал и Прокрис”. Сюжет взят из Овидия, слова — Александра Сумарокова, который “превосходно запечатлел и изобразил в своих стихах трогательные положения этой истории”122. Музыка Франческо Арайи, итальянского композитора при русском дворе, “так же выразительна, как и слова” (курсив наш. — В.Р.). “Безусловно, добавляет Чуди, — русский язык своей мягкостью совершенно подходит пению и, как и итальянский, может сопровождаться прекрасной мелодией”123. Итак, русский — это не только язык для литературы, но и язык для музыки, тем самым он становится соперником французского и итальянского.

0

26

* * *

Чуди — поклонник Вольтера, которому в журнале уделено немало места. Но как раз тексты, посвященные Вольтеру, лучше всего показывают двойственность положения издателя. В статье, посвященной ссоре между Вольтером и ля Бомелем, Чуди занимает сторону Вольтера124, он защищает позицию философа по вопросу о реформе орфографии125. Вольтер для него — великий писатель и замечательный историк. Но вдруг в одной из статей мы читаем: “Прославивший себя писатель, воспевший Генриха, всегда будет, по моему мнению, беспринципным Философом и нечестным Историком. <...> Когда не уверен в том, что пишешь, должно хранить молчание, в особенности когда речь идет о великом человеке. Имя Петра I слишком уважаемо и слишком величественно, чтобы позволить себе выдумывать что-либо, не соответствующее истине. Автор “Заиры” будет мне благодарен, я думаю, за то, что я не указываю с большей точностью на его вину в этом отношении. Я избавлю его от этого оскорбления на глазах всего мира”126.

Столь резкий контраст между тем, что обычно Чуди пишет о Вольтере, и этой статьей наводит на мысль, что издатель получил приказ выступить с критикой Вольтера-историка. Чуди повинуется, но его любовь к Вольтеру трудно скрыть, что вызывает нарекания, о которых сам же автор упоминает в журнале в переписке с воображаемым адресатом: “Боже мой! Зачем вы прислали мне “Смерть Цицерона”127, о которой, к моему несчастью, я высказался восторженно, теперь меня обвиняют в ВОЛЬТЕРОМАНИИ” (выделено Чуди. — В.Р.)128. Взбучка, заданная философу, кажется, доказывает, что Вольтера недолюбливают в Петербурге.

0

27

Напомним кратко историю взаимоотношений французского писателя с петербургским двором. В 1745 г. Вольтер посылает в Петербург свою “Генриаду”. В следующем году он избран членом Петербургской академии, однако его предложение писать историю Петра Великого отклонено.

Проходит еще два года, и появляются вольтеровские “Анекдоты о царе Петре I”129, которые будут впоследствии часто переиздаваться.

Конечно, по “Анекдотам…” у западного читателя складывался далеко не отрицательный образ Петра. Вольтер представляет русского царя великим человеком, готовым “освободиться от предрассудков трона и своей страны”, Прометеем, овладевшим небесным огнем, чтобы зажечь им сердца своих соотечественников. Вольтер пишет о любви Петра к искусствам. Но он пишет и о его злоупотреблениях алкоголем, его резком характере, его личном участии в физических наказаниях, жертвами которых становятся даже женщины. Философ считает, что до Петра русское общество было совершенно варварским и что Россия в неоплатном долгу перед иностранцами, принесшими ей свою культуру. Вольтер не скрывает, что вторая жена Петра I была низкого происхождения, и пишет без обиняков о казни царевича Алексея, называя Петра “самым деспотическим из монархов”. Но “Анекдоты…” — не единственное сочинение Вольтера, которое могло вызвать нарекания Петербурга. В 1731 г. выходит первое издание “Истории Карла XII”, в котором противнику шведского короля уделено немало внимания. Еще больше места фигура Петра занимает в издании 1739 г. Вольтер создает образ великого монарха, но это контрастный портрет, а не панегирик. Он пишет и о жестокости Петра, о том, что проведенные реформы дорого стоили подданным царя, о смертности в России, особенно при строительстве Петербурга, а также о печальном конце царевича Алексея130.

0

28

В 1964 г. чехословацкий ученый В. Черны опубликовал три сочинения на французском языке по рукописи, найденной им в архиве кн. Лобковица, к которому она попала из семьи русского посла в Вене, бывшего недолго президентом Петербургской академии наук Генриха Карла фон Кейзерлинга131. Черны считает, что эти сочинения оказались у Кейзерлингов потому, что Генрих Христиан фон Кейзерлинг, сын Генриха Карла, был в Вене посредником между Иваном Шуваловым и Вольтером, которому он пересылал материалы, собранные для фернейского патриарха в России для подготовки истории Петра Великого. Это утверждение не кажется бесспорным, ведь в одном из сочинений Вольтер подвергается яростной критике за ошибки, допущенные в его трактовке образа Петра. Возможно ли, чтобы Шувалов, без риска прервать отношения, послал Вольтеру страницы, чтение которых не могло не ущемить самолюбие историка?

Еще менее основательными кажутся аргументы публикатора в пользу авторства М.В. Ломоносова. Известно, что Ломоносов принимал участие в подготовке материалов для Вольтера. По сути, в этом и состоит главный аргумент чехословацкого ученого. Он указывает на параллели между одним из опубликованных им текстов, “Апофеозом Петра Великого”, и “Похвальным словом” Ломоносова, посвященным Петру, но эти параллели сводятся к общим чертам образа Петра, которые были широко распространены. Бесспорна стилистическая близость “Апофеоза” и “Панегирика” Петру, то есть французского перевода “Похвального слова”, сделанного бароном де Чуди. Однако она отнюдь не доказывает авторства Ломоносова, скорее наоборот, так как слог перевода, как мы увидим, сильно отличается от слога русского оригинала. Публикатору так хотелось, чтобы автором найденных текстов был Ломоносов, что все биографические намеки в этих текстах он без тени сомнения относит к русскому ученому. Однако многие детали говорят о невозможности такой атрибуции. Например, в посвящении “Апофеоза” И. Шувалову автор пишет: “Ни течение времени, ни отдаленность никогда не изгладят из моей памяти воспоминание о доказательствах Вашей благосклонности и о милостивом приеме, оказанном мне Вами перед моим отъездом в чужие края”132. Черны соглашается, что эти слова трудно приписать Ломоносову, потому что в момент его отъезда в “чужие края” он не был знаком с Шуваловым, который тогда был ребенком. Однако это явное несоответствие не смущает его.

0

29

Сокращение имени автора (“le c. de L.”) В. Черны расшифровывает однозначно: речь идет о “советнике Ломоносове” (le conseiller de Lomonossov)! Уже вскоре после публикации текстов было сделано предположение, что под этими инициалами может скрываться Чуди, одним из известных псевдонимов которого был “кавалер де Люсси” — “le chevalier de Lussy”133. Это предположение кажется наиболее правдоподобным.

Кроме отмеченного стилистического сходства “Апофеоза” и “Панегирика”, в пользу авторства Чуди говорит и упоминание благосклонного приема, оказанного Шуваловым автору до его отъезда за границу: именно до отъезда во Францию в конце 1755 г. Шувалов принял Чуди в секретари. Но есть и другие аргументы в пользу такой атрибуции. Название произведения — “Апофеоз”, то есть возведение героя в ранг бога, — должно было напомнить Шувалову написанные Чуди в его журнале строки. В первом номере “Литературного хамелеона” Чуди помещает рассуждение об исторических параллелях. Сравнивая Петра с Александром Македонским, Чуди восклицает: “Что можно добавить к этой похвале, не является ли она апофеозом ПЕТРА Первого”?134 А ведь второе сочинение, опубликованное В. Черны, озаглавлено “Параллель между Петром Великим, Александром Великим и законодателем Ликургом”! Во всех этих текстах упоминается множество античных героев и авторов. Постоянное, почти навязчивое обращение к античности — это одна из характерных черт прозы Чуди, и его журнал — красноречивое тому доказательство. Многое, например слова о решающем вкладе иностранцев в “цивилизацию” России, о “варварстве” русских в допетровский период, не могло быть написано Ломоносовым, но отвечает взглядам Чуди (см. ниже о переводе Чуди “Похвального слова” Ломоносова). То, что сказано в посвящении Шувалову и в предисловии к “Апофеозу” о планах автора, который будто бы первоначально написал поэму “Цареид” на русском языке, публикатор принимает за чистую монету. Но зная, что литературная игра — один из любимых приемов Чуди, можно предположить, что автор намеренно создает у читателя впечатление, будто это сочинение написано русским. Именно так прочитывается история появления первого текста, “Апофеоза”, который будто бы является лишь прозаическим переводом русской поэмы на французский язык, сделанным для того, чтобы быть показанным литераторам. Когда автор пишет, что “склонность рифмовать сменилась вскоре отвращением, вызванным главным образом мыслью о несчастной судьбе большинства поэтов”, мы вольны верить ему или не верить, думая, что он пишет не без иронии о своем друге Менвильере. Прием литературной игры мы находим и у другого автора, посвятившего Шувалову свое сочинение “Московский путешественник, или Русские письма”, — Жана Дезессара135. Название поэмы Чуди должно было служить аллюзией на “Генриаду” Вольтера: Чуди соотносил свой текст с произведением великого писателя, указывая читателю на свою готовность воздвигнуть литературный памятник своему герою — Петру Великому. Именно к такому приему прибегнет и его друг шевалье де Менвильер, который свою эпическую поэму о Петре назовет “Петреадой”. Не исключено, что “Цареид” намекает и на эту поэму, которая, без сомнения, писалась в эти годы и о которой Чуди должен был знать.

0

30

Третий из опубликованных в Праге текстов называется “Опровержение авторов, которые сделали в своих трудах неблаговидные и совершенно ложные упоминания о жизни и о деяниях этого великого Монарха. От автора “Апофеоза””136. Первые авторы, подвергшиеся критике, названы анонимами, хотя приводимые отрывки узнаваемы — речь идет о сочинении Мовийона137 и об “Истории Бранденбурга”, принадлежащей перу Фридриха Великого138. Присутствие Мовийона можно оправдать желанием автора создать впечатление, что атака направлена не только на Вольтера, хотя именно Вольтеру посвящена большая часть критических замечаний. “История Бранденбурга” — это одно из тех сочинений, которые особенно раздражали петербургский двор, Фридрих был не только военным противником, но и личным антагонистом Елизаветы. Выбор Вольтера в качестве мишени, конечно, не случаен: хорошо было известно, что он приложил руку к написанию “Истории Бранденбурга”, да и его собственные высказывания о Петре не могли удовлетворить петербургский двор.

Главным объектом критики становятся история расправы со стрельцами и история смерти царевича Алексея, которые создавали у читающего образ “жестокого, кровавого, варварского и мстительного” монарха, о чем сам автор пишет в предисловии своего “Опровержения”. Интересны аргументы, которые он приводит. Часть из них отсылает к истории России — профессия палача презиралась на Руси, поэтому, мол, Петр не мог унизиться до того, чтобы лично рубить головы. К тому же он возвратился из заграничного путешествия, что не могло не повлиять на него смягчающе. При этом сама необходимость наказания стрельцов неоспорима, она объясняется “фатумом времени и обстоятельств” и не противоречит божьим законам и законам природы139. История смерти царевича Алексея, написанная автором “Опровержения”, — смерти естественной, а не насильственной — способна тронуть любого читателя. Петр выступает в ней в самом выгодном свете. Вынести смертный приговор своему сыну он не мог после всех “прекрасных установлений для просвещения своей нации”, которые он ввел. Но даже если Петр и стал причиной смерти своего сына, разве можно порицать его? Ведь он принес его в жертву ради блага своего народа и заслуживает не меньшей похвалы, чем Брут, которым все восхищаются140.

0

31

Основные критические замечания адресованы автору “Истории Карла XII”, а “Анекдоты о царе Петре” не упомянуты, возможно, это дело случая. Большая часть замечаний носит уточняющий характер: Вольтер неправильно указывает число военных сил Петра, преувеличивая их и преуменьшая силы Карла XII. Автор прямо указывает на переклички между сочинением Вольтера и “Историей Бранденбурга”. Чуди презрительно называет Вольтера “историком-поэтом”, а также “архилжецом”. Ни один автор не написал “столь злого портрета” Петра, как Вольтер! Это несправедливо, потому что Вольтер ставит Петра во многих отношениях выше шведского короля141. Даже приводимые Чуди строки Вольтера звучат иногда похоже на то, что пишет он сам: так, по Вольтеру, смерть царевича Алексея сделала бы ненавистной память о Петре, “если бы благо, сделанное им своим подданным, не позволяло бы почти простить ему жестокость к своему отпрыску”142.

Из текста “Опровержения” становится понятно, что автор пишет его за границей. Если принять гипотезу об авторстве Чуди, то получается, что сочинения были написаны в 1756—1757 гг. во время пребывания барона во Франции. Вероятно, приняв предложение Шувалова вернуться в Россию, Чуди стремился преподнести ему подарок. А выбор “подарка” опять же говорит о важности для Шувалова петровской темы в поправлении образа России на международной арене.

0

32

* * *

В 1757 г. в Петербурге принимают решение доверить Вольтеру написание “Истории России в царствование Петра Великого”. Взгляд европейцев на Россию во многом меняется благодаря образу Петра в западной литературе. К его оформлению многие французские писатели приложили руку: Руссе де Мисси143 и Фонтенель144, Обри де ля Мотрэ145 и Мовийон146, а позже Лакомб147 и, конечно, сам Вольтер. Шувалов вырос с этой мыслью: Петр Великий создал новую Россию, которая всем ему обязана. Неизвестно, мог ли Чуди, восхищавшийся Вольтером, повлиять на решение, принятое в Петербурге. Однако и сам Шувалов не был нечувствителен к гению французского писателя. Как только в Вольтере переставали видеть критика России, оставался лишь шаг, чтобы попытаться сделать его союзником петербургского двора. Вольтер был самым известным французским писателем того времени, возможно, единственным, кто был способен на кончике пера нести “добрую весть” из Петербурга по всей Европе.

История Петра Великого Вольтера, конечно, далеко не во всем отвечает официальной версии событий, на которой настаивал Петербург148. Тем не менее она стала наиболее удачным пропагандистским шагом петербургского двора. Наиболее удачным, но далеко не единственным: на протяжении всех последних лет царствования Елизаветы умножаются литературные произведения, так или иначе обращающиеся к петровской теме. Ряд из них принадлежит перу французов, знакомых с Шуваловым: это Менвильер, автор “Петреады”, это и шевалье Дезессар, написавший “Русские письма”, и аббат Фор со своей речью о развитии наук и искусств в России149.

0

33

Петр Великий — одна из самых упоминаемых фигур в “Литературном хамелеоне”. Чуди обращается к теме наук и искусств в России и заслуг Петра в их развитии. Он утверждает безусловную полезность “искусств”, под которыми он понимает то, что “необходимо для образования и поддержания государства”, для “жизненных нужд”, то есть сельское хозяйство, торговлю, архитектуру, мореплавание... Чуди придерживается петровского представления, которое подчеркивало практическую, утилитарную сторону развития наук и искусств. Все испытывают их пользу, малый и великий, вельможа и его слуга, хотя “вельможи извлекли из них роскошь и удобства” для себя. Нужно не только хорошо принимать тех, кто несет с собой эти “искусства”, их “настоящие основания”, читай — иностранцев, но и награждать этих людей за их труд, это достойная “героя” забота.

Итак, Петр отвечает критериям “героя” согласно идущей от античности титулатуре: он “развивал искусства всей данной ему властью, он знал об их превосходстве, а его личные вкусы вели к тому, что он сам упражнялся в них, в его царствование, которому было приуготовано стать великим во всем, искусства выросли повсюду”150. Называя Петра “героем”, Чуди вступает в заочную полемику с тем же Вольтером, который в своих “Анекдотах…” отказывал Петру в этом звании. Напомним, что в русской панегирической литературе это слово традиционно использовали в отношении Петра, и об этом Чуди не мог не знать.

Одна из черт этого журнала — постоянное обращение к античности151 и через анализ литературных произведений современных авторов на античные сюжеты (“Смерть Цицерона” Вольтера, “Гераклиды” Мармонтеля и т.д.), и в легкой эпикурейской поэзии, образцов которой немало у Чуди, и в более серьезном жанре, например в “Рассуждении о происхождении и развитии поэзии, основанном на свидетельствах греческих и латинских авторов”152.

0

34

В духе античной традиции Чуди сравнивает Петра с одним из великих героев античности — Александром Македонским. Если Петр развивал искусства, то он следовал в этом примеру Александра. Чуди цитирует эллиниста Жана Терасона, который перечисляет качества Александра: его прямоту, его любовь к справедливости и уважение личных заслуг и т.д.153 Эти же качества Чуди видит и в жизни русского монарха. Но Чуди продолжает тему “монарх и его подданные”, рассуждая об обязанностях государя и о “фундаментальной разнице между монархом — Властителем и монархом — Отцом своих подданных”.

Сравнению с героями античности — Александром и Ликургом — посвящено и одно из “пражских” сочинений. Здесь автор утверждает, что Петр как полководец во всем сравним с Александром, но превосходит его по своей гуманности. К тому же Александр получил прекрасное воспитание, в то время как воспитание Петра могло скорее развратить его, но оно не могло затмить его “мощный гений”. Иначе говоря, Петр — чудо, своим появлением никак не обязанное русской истории, и именно эта “спонтанность” гения Петра ставит его выше Александра. Ликург — великий законодатель, но его вклад несравним с тем, что удалось сделать в этой области Петру. Это подробное сопоставление фигур античности с фигурой русского монарха заслуживает детального рассмотрения, но главный смысл его в том, что Россия в лице Петра оказывается выше древнегреческой цивилизации, которая являет собой, в представлении человека века Просвещения, одну из вершин мировой цивилизации.

0

35

Петровская тема в “Литературном хамелеоне” продолжается атакой на аббата де Сен-Пьера154. Чуди не выносит тона, в котором Сен-Пьер пишет о Петре I и Карле XII. Интересно, что Чуди не отделяет здесь Петра от фигуры его противника, скорее всего, чтобы его труднее было обвинить в предвзятости. Абсурдно рассуждать о монархах, пишет Чуди, если не располагаешь точной информацией. Но даже если сведения критика верны, Чуди кажется, что он должен хранить почтительное молчание, коль скоро речь идет о великом человеке155. Сен-Пьер тем менее имеет право критиковать этих великих людей, так как он не является историком. Аббат старался дать точное определение понятию “великий человек”, которым, по его мнению, мог быть человек, стремящийся к общему благу, преодолевающий любые трудности постоянством характера и величием своих талантов и приносящий блага людям вообще и своему народу в частности156. Следуя своему определению, Сен-Пьер проводит между двумя монархами различия, которые не по вкусу Чуди: “Эти различия возмущают меня: послушать его, так получается, что великий человек и великий человек — не одно и то же. Этот титул, по моему мнению, не может быть разделен и применяется только к Герою, чьи дела обширны, чье поведение осторожно, который является другом своего народа, отцом своих подданных и который ничего не жалеет, чтобы дать им верные и реальные свидетельства своей любви”. И Чуди перечисляет добродетели Петра: заботу о науках, о военном искусстве, о торговле, мануфактурах... “Вот это великий человек, а не человек, который, как говорит аббат Сен-П., думает только о том, как бы попась в Рай”157. Чуди ввязывается в дискуссию, которая может показаться казуистикой: аббат де Сен-Пьер разделяет таланты и деяния и утверждает, что можно быть великим человеком в деяниях, но не в отношении таланта, и наоборот. Согласно Чуди, “художник в отношении таланта есть просто умелый человек, термин, совсем не являющийся синонимом великого. Но Герой, а значит, великий человек, соединяет талант с деяниями”158.

“Апофеоз Петра Великого” встает в один ряд с другими сочинениями Чуди о Петре Великом. Чуди представляет читателю главные этапы жизни Петра, создавая образ монарха, посвятившего себя своему народу и, как Прометей, принесшего ему свет из просвещенной Европы. Он подчеркивает гений Петра и соотносит его с богами, спускающимися на землю с небес, говорит о божественных предзнаменованиях, сопутствующих его рождению и свершениям159. Эта тема не развита в “Литературном хамелеоне” и, как мы увидим, затушевана в переводе “Похвального слова” Ломоносова, сделанном Чуди. Возможно, эту особенность “Апофеоза” можно объяснить тем, что это “подносное” сочинение, которым Чуди хотел угодить Шувалову, зная, вероятно, что писали о Петре русские панегиристы.

0

36

* * *

На этом петровская тема в творческой биографии Чуди не заканчивается. В апреле 1755 г. Ломоносов произнес в собрании Академии наук “Слово похвальное блаженныя памяти Государю императору Петру Великому”. Зашла речь о переводе “Слова…” на французский язык. Само желание перевести это произведение, посвященное фигуре великого монарха, на французский язык — язык просвещенной Европы — знаково и подтверждает стремление максимально использовать образ Петра в целях улучшения имиджа русского двора в Европе. Перевод был начат Ф.Г. Штрубе де Пирмонтом, профессором права Академии наук, но ему не удалось выполнить эту работу, возможно, потому, что в это время он покидает Академию, и перевод перепоручили Чуди. Но когда он был закончен, автор “Слова…” остался им весьма недоволен. На одном из напечатанных экземпляров, после слов “Переведено с русского оригинала бароном де Чуди”, Ломоносов написал: “Но переведено очень плохо и вопреки возражениям автора”160.

Эту известную ремарку русского ученого обычно относят на счет неопытности переводчика, не понявшего текст оригинала. Об этом уже писал близкий к Ломоносову А.П. Шувалов в своем отклике на смерть Ломоносова. В этом тексте акценты расставлены еще более определенно: произведение Ломоносова обезображено иностранцем, который не знал ни слова по-русски и плохо писал на своем родном языке!161 Однако, если сравнить оригинал с переводом162, трудно не согласиться с мнением Р. Минцлова163, который считал, что текст Чуди более приятен для чтения, чем текст Ломоносова.

В XVIII в. к переводу подходили с иных позиций, чем сегодня. Признавалось полное право переводчика исправить “ошибки” оригинала, прежде всего стилистические. Хорошим переводом признавали тот, который передает “гений” автора, дух времени, учитывая при этом вкусы современного читателя, даже если для этого переводчику нужно было сокращать и переписывать текст164.

Ломоносовский панегирик написан в торжественном и несколько архаичном стиле. Что же делает с фразой Ломоносова Чуди? Он разбивает ее на части, меняет части местами, избегает повторов, добавляет предложения, чтобы лучше передать структуру текста и облегчить его чтение.

0

37

Приведем несколько примеров, которые показывают, как Чуди стилистически изменяет текст. В самом начале “Слова…” Ломоносов пишет о Елизавете: “Дивно ее рождение предзнаменованием царства; преславно на престол возшествие покровенным свыше мужеством; благоговейныя радости исполнено приятие отеческого венца с чудными победами от руки Господня”. Чуди переводит: “Admirons la naissance, admirons la conquête qu’Elle a fait du trône paternel; le doigt de Dieu marque visiblement ces deux Evenements. Naissance surprenante, puis qu’elle fut accompagnée de la prédiction qu’Elle regneroit un jour, prédiction justifiée par Son avenement au trône; la valeur l’y conduit, la prudence l’y soutient et le Ciel Lui promet d’éclatantes victoires”. Сделаем обратный перевод, стараясь сохранить синтаксис французского текста: “Подивимся ее рождению, подивимся и совершенному Ею завоеванию отеческого трона; перст Божий знаменует явно эти два События. Рождение [Ее] удивительно, поскольку оно сопровождалось предсказанием, что однажды Она будет царствовать, и предсказание это подтвердилось Ее восшествием на трон; Ее привело к нему мужество, Ее удерживает на нем осторожность, а Небо обещает ей яркие победы”. При первом взгляде можно подумать, что речь идет о разных текстах, но приглядимся внимательнее — Чуди удалось сказать почти все, что сказал Ломоносов, но изменив при этом порядок следования элементов предложения. По-французски текст стал более четким. Отметим трехчастную структуру, заключающую это высказывание и усиливающую торжественность текста.

Иногда Чуди позволяет себе “подправить” Ломоносова там, где, как ему кажется, писатель допустил стилистическую погрешность. Так, после описания рождения Елизаветы он считает излишним снова обращаться к этой теме, ведь повторение во французской литературной традиции — одна из самых серьезных стилистических ошибок. Когда Ломоносов пишет: “ЕЛИСАВЕТА от утробы разрешилась, дабы после пленить сердца подданных человеколюбием, кротостью, щедротою”, Чуди убирает упоминание рождения государыни, о котором читатель только что читал: “Le trône d’ELISABETH est entouréd’un monde de sujets, que Son humanité, Sa modestie, Sa libéralitécaptivent”. Òо есть: “Трон Елизаветы окружен многочисленными подданными, которых пленяют Ее человеколюбие, Ее кротость, Ее щедрость”.

0

38

В то же время мы видим и отдельные, пусть и обычные для переводчика того времени недостатки, такие, как искажение имен собственных: например, Лесная превращается у него в “Лиссу”. Но Ломоносов не мог упрекнуть Чуди в смысловых ошибках, которых в переводе, кажется, нет. Был бы отзыв Ломоносова столь резким, если бы отличия оригинала и перевода сводились к стилю? Возможно, нет. При пристальном сравнении мы видим, что перевод грешит против оригинала некоторыми смысловыми изменениями, без сомнения намеренными.

Ломоносов пишет: “Ибо стоять долгое время против сильного Российского народа, стоять против ПЕТРА Великого, посланного от Бога на удивление вселенныя, и наконец быть от Него побежденным, есть славнее, нежели победить слабые полки под худым предводительством”. Чуди переводит: “Il est plus grand de résister un tems àla puissance de PIERRE, àcelle de la Russie, pour ceder enfin, que de vaincre du premier abord de faibles cohortes mal conduites”. То есть: “Противостоять некоторое время могуществу ПЕТРА и России и, наконец, уступить, славнее, чем победить с первого разу слабые полки под водительсвом плохого военачальника”. У Чуди “сильный Российский народ” заменен на “Россия”, но главное — слова, характеризующие Петра как человека, “посланного от Бога на удивление вселенныя”, вообще выброшены переводчиком, который, кажется, считает, что образ Петра не выигрывает от постоянного апеллирования к божественным силам. Так же Чуди часто упускает упоминание Бога и Провидения во фразах, рассказывающих о завоевании Елизаветой отеческого трона.

Есть и еще более сомнительное изменение, которое не могло не вызвать нареканий автора. Так, у Ломоносова читаем: “Что прежде избавления нашего народы о нас разсуждали? Не отзываются ли еще их речи в памяти нашей? Россияне, Россияне, Петра Великаго забыли!” Чуди позволяет себе несколько добавлений: “Avant cet événement, meprisés du reste de l’Europe, taxés d’une lâche et infidele indolence, que pensaient de nous les autres peuples? Russiens! Russiens, disaient-ils, vous avez oubliéPierre le grand”. Òо есть: “До этого события, что думали другие народы о нас, презираемых остальной Европой, которая видела в нас трусливую и неверную леность? Россияне! Россияне! говорили они, вы забыли Петра Великого”. Здесь существенно смещены акценты. Во-первых, Чуди говорит о том, о чем намеренно умалчивает Ломоносов: о нелестном образе русского народа, который существовал в Западной Европе до Петра. Чуди же предпочитает как бы напомнить читателю, что именно говорила о русских “остальная Европа”. Во-вторых, Ломоносов обращается напрямую к своим соотечественникам, восклицая: “Россияне!”, в то время как у Чуди эти слова вложены в уста западных европейцев (“говорили они”), которые как бы упрекают россиян в их неверности заветам Петра.

0

39

Желание перевести на французский язык именно это сочинение, центральной фигурой которого был русский император, дает дополнительное основание считать, что “петровская” тема рассматривалась Иваном Шуваловым как основание российской литературной пропаганды. Перевод вышел в 1759 г., и Шувалов немедленно отправил его Вольтеру, сопроводив письмом. В нем он объясняет, что переводчик, “смущенный текстом”, “возможно, в некоторых местах употребил выражения, чуждые оригиналу, и не передал всей его силы”. Известно, что Вольтер отвечал Шувалову не без сарказма, что “уже само название предупреждает читателя, что следует быть начеку. Только историческая правда может заставить ум верить и восхищаться”165.

Конечно, Шувалов и сам, вероятно, понимал, что речь не идет об историческом сочинении в чистом виде. Он пишет философу, что это произведение покажет ему, что русский “не такой бедный язык, как об этом написано в истории Бранденбурга, которая заявляет, что у нас нет слов, чтобы выразить понятия чести и добродетели”166. Таким образом, одной из задач всего этого предприятия было показать, пусть и в переводе, что русские способны на создание прекрасных литературных произведений на своем языке. И, хотя во франкоязычной периодике, кажется, не было откликов на “Похвальное слово”, Готшед отозвался о нем с большой похвалой и напечатал выдержки из него в немецком переводе, сделанном именно с французского переложения Чуди167.

0

40

* * *

Этим не исчерпывается сделанное бароном де Чуди за годы, проведенные в России. Он, кажется, принял участие в одном международном издательском проекте, осуществленном при поддержке русского двора168, но этот вопрос требует дополнительных исследований.

Если о помощи Чуди Шувалову в организации Московского университета еще мало известно, то его журнал заслуживает высокой оценки и сам по себе, и как первый литературный журнал в России, на страницах которого стали печататься не только произведения издателя, но и сочинения французских и русских авторов (Г. Теплов). Актуальной для России была развитая в нем тема образования и воспитания, которая вписывается в педагогический проект И.И. Шувалова. “Литературный хамелеон” — это пример посредничества между русской и французской культурами. Конечно, посредничество это имело выраженный оттенок — журнал создавал на своих страницах исключительно положительный образ России, применяя разные приемы, от резкой критики хулителей России до обращения к фигуре Петра Великого.

Появление темы Петра на страницах журнала Чуди вряд ли объясняется пристрастиями издателя: примерно в те же годы, как мы видели, о Петре пишут многие писатели, лично знакомые с И.И. Шуваловым, среди которых несколько французов. Кульминация этого процесса — заказ Вольтеру “Истории Российской империи в царствование Петра Великого”, в котором Шувалову тоже принадлежит главная роль. Таким образом, вырисовываются контуры проекта по улучшению образа России, в котором фигура Петра занимала центральное место. В этот же проект вписываются и “пражские” тексты, которые у нас есть веские основания приписать перу барона де Чуди, и его перевод “Похвального слова” Петру Ломоносова, перевод отнюдь не неудачный, как считали до сих пор, но стилистически совсем непохожий на оригинал, что позволяет нам говорить о позиции Чуди как переводчика. Все эти тексты, созданные в основном в России и при непосредственном общении с представителями русского дворянства, нельзя не вписать в поле русской культуры того времени.

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XVIII века » Владислав Ржеуцкий В тени Шувалова