Россия - Запад

Объявление


Украшаем нашу ёлочку!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » #НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ » Марина Цветаева


Марина Цветаева

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

Цветаева Марина Ивановна (1892-1941), русский поэт.

http://s61.radikal.ru/i171/0910/f5/0a415fde2ba9.jpg

Родилась 26 сентября (9 октября) в Москве. Родителями Цветаевой были Иван Владимирович Цветаев и Мария Александровна Цветаева (урожденная Мейн). Отец, филолог-классик, профессор, возглавлял кафедру истории и теории искусств Московского университета, был хранителем отделения изящных искусств и классических древностей в Московском Публичном и в Румянцевском музеях. В 1912 по его инициативе в Москве был открыт Музей Александра III (ныне Государственный музей изобразительных искусств им. А.С.Пушкина). В отце Цветаева ценила преданность собственным стремлениям и подвижнический труд, которые, как утверждала, унаследовала именно от него. Намного позднее, в 1930-х, она посвятила отцу несколько мемуарных очерков (Музей Александра III, Лавровый венок, Открытие музея, Отец и его музей).

Мария Александровна умерла в 1906, когда Марина была еще юной девушкой. К памяти матери дочь сохранила восторженное преклонение. Матери Марина Ивановна посвятила очерки-воспоминания, написанные в 1930-х (Мать и музыка, Сказка матери).

Несмотря на духовно близкие отношения с матерью, Цветаева ощущала себя в родительском доме одиноко и отчужденно. Она намеренно закрывала свой внутренний мир и от сестры Аси, и от сводных брата и сестры — Андрея и Валерии. Даже с Марией Александровной не было полного взаимопонимания. Юная Марина жила в мире прочитанных книг, возвышенных романтических образов.

Зимнее время года семья проводила в Москве, лето — в городе Тарусе Калужской губернии. Ездили Цветаевы и за границу. В 1903 Цветаева училась во французском интернате в Лозанне (Швейцария), осенью 1904 — весной 1905 обучалась вместе с сестрой в немецком пансионе во Фрейбурге (Германия), летом 1909 одна отправилась в Париж, где слушала курс старинной французской литературы в Сорбонне.

По собственным воспоминаниям, Цветаева начала писать стихи в шестилетнем возрасте. В 1906-1907 написала повесть (или рассказ) Четвертые, в 1906 перевела на русский язык драму французского писателя Э.Ростана Орленок, посвященную трагической судьбе сына Наполеона (ни повесть, ни перевод драмы не сохранились). В литературе ей были особенно дороги произведения А.С.Пушкина и творения немецких романтиков, переведенные В.А.Жуковским.

В печати произведения Цветаевой появились в 1910, когда она издала на собственные средства свою первую книгу стихов - Вечерний альбом. Игнорируя принятые правила литературного поведения, Цветаева решительно демонстрировала собственную независимость и нежелание соответствовать социальной роли «литератора». Писание стихов она представляла не как профессиональное занятие, а как частное дело и непосредственное самовыражение.

Стихи Вечернего альбома отличались «домашностью», в них варьировались такие мотивы, как пробуждение юной девичьей души, счастье доверительных отношений, связывающих лирическую героиню и ее мать, радости впечатлений от мира природы, первая влюбленность, дружба со сверстницами-гимназистками. Раздел Любовь составили стихотворения, обращенные к В.О.Нилендеру, которым тогда была увлечена Цветаева. Стихи сочетали темы и настроения, присущие детской поэзии, с виртуозной поэтической техникой.

Поэтизация быта, автобиографическая обнаженность, установка на дневниковый принцип, свойственные Вечернему альбому, унаследованы стихотворениями, составившими вторую книгу Цветаевой, Волшебный фонарь (1912).

Вечерний альбом был очень доброжелательно встречен критикой: новизну тона, эмоциональную достоверность книги отметили В.Я.Брюсов, М.А.Волошин, Н.С.Гумилев, М.С.Шагинян. Волшебный фонарь был воспринят как относительная неудача, как повторение оригинальных черт первой книги, лишенное поэтической новизны. Сама Цветаева также чувствовала, что начинает повторяться. В 1913 она выпустила новый сборник — Из двух книг. Составляя свою третью книгу, она очень строго отбирала тексты: из двухсот тридцати девяти стихотворений, входивших в Вечерний альбом и Волшебный фонарь, были перепечатаны только сорок. Такая требовательность свидетельствовала о поэтическом росте автора. При этом Цветаева по-прежнему чуралась литературных кругов, хотя познакомилась или подружилась с некоторыми писателями и поэтами (одним из самых близких ее друзей стал М.А.Волошин, которому Цветаева позднее посвятила мемуарный очерк Живое о живом, 1933). Она не осознавала себя литератором. Поэзия оставалась для нее частным делом и высокой страстью, но не профессиональным делом.

Зимой 1910-1911 М.А.Волошин пригласил Марину Цветаеву и ее сестру Анастасию (Асю) провести лето 1911 в Коктебеле, где он жил. В Коктебеле Цветаева познакомилась с Сергеем Яковлевичем Эфроном.

В Сергее Эфроне Цветаева увидела воплощенный идеал благородства, рыцарства и вместе с тем беззащитность. Любовь к Эфрону была для нее и преклонением, и духовным союзом, и почти материнской заботой. Я с вызовом ношу его кольцо / — Да, в Вечности — жена, не на бумаге. — / Его чрезмерно узкое лицо / Подобно шпаге, — написала Цветаева об Эфроне, принимая любовь как клятву: В его лице я рыцарству верна. Встречу с ним Цветаева восприняла как начало новой, взрослой жизни и как обретение счастья: Настоящее, первое счастье / Не из книг! В январе 1912 произошло венчание Цветаевой и Сергея Эфрона. 5 сентября (старого стиля) у них родилась дочь Ариадна (Аля).

На протяжении 1913-1915 совершается постепенная смена цветаевской поэтической манеры: место трогательно-уютного детского быта занимают эстетизация повседневных деталей (например, в цикле Подруга, 1914-1915, обращенном к поэтессе С.Я.Парнок), и идеальное, возвышенное изображение старины (стихотворения Генералам двенадцатого года, 1913, Бабушке, 1914 и др.). Опасность превратиться в «эстетскую» поэтессу, замкнуться в узком круге тем и стилистических клише Цветаева преодолела в лирике 1916. Начиная с этого времени, ее стихотворения становятся более разнообразными в метрическом и ритмическом отношении (она осваивает дольник и тонический стих, отступает от принципа равноударности строк); поэтический словарь расширяется за счет включения просторечной лексики, подражания слогу народной поэзии и неологизмов. Дневниковость и исповедальность раннего творчества сменяются ролевой лирикой, в которой средством выражения авторского «я» становятся поэтические «двойники»: Кармен (цикл Дон-Жуан, 1917), Манон Леско - героиня одноименного французского романа 18 в. (стихотворение Кавалер де Гриэ! — Напрасно…, 1917). В стихотворениях 1916, отразивших роман Цветаевой с О.Э.Мандельштамом (1915-начало 1916) Цветаева ассоциирует себя с Мариной Мнишек, полькой — женой самозванца Григория Отрепьева (Лжедимитрия I), а О.Э.Мандельштама - одновременно и с настоящим царевичем Димитрием, и с самозванцем Отрепьевым. Мандельштам посвятил Цветаевой несколько стихотворений: На розвальнях, уложенных соломой…, В разноголосице девического хора…, Не веря воскресенья чуду…. (Позднее Цветаева описала свое знакомство и общение с поэтом в очерке История одного посвящения, 1931).

В поэтический мир Цветаевой проникают страшные и трагические темы, а лирическая героиня наделяется и чертами святости, сравнивается с Богородицей, и чертами демоническими, темными, именуется «чернокнижницей»). В 1915-1916 складывается индивидуальная поэтическая символика Цветаевой, ее «личная мифология». Для нее характерно «я» героини как вбирающее все в себя, наделенное «раковинной» природой (Клича тебя, славословя тебя, я только / Раковина, где еще не умолк океан - стихотворение Черная, как зрачок, сосущая… из цикла Бессонница, 1916); отрешение героини от собственной плоти, «сон» тела, символическое отождествление «я» с виноградником и виноградной лозой (Не ветром ветреным — до — осени…, 1916); наделение героини даром полета, отождествление ее рук с крыльями. Эти особенности поэтики сохранятся и в стихотворениях Цветаевой позднейшего времени.

Свойственные Цветаевой демонстративная независимость и резкое неприятие общепринятых представлений и поведенческих норм проявлялись не только в общении с другими людьми (им цветаевская несдержанность часто казалась грубостью и невоспитанностью), но и в оценках и действиях, относящихся к политике. Первую мировую войну (весной 1915 ее муж, Сергей Эфрон, оставив учебу в университете, стал братом милосердия на военном санитарном поезде) Цветаева восприняла как взрыв ненависти против дорогой с детства ее сердцу Германии. Она откликнулась на войну стихами, резко диссонировавшими с патриотическими и шовинистическими настроениями конца 1914: Ты миру отдана на травлю, / И счета нет твоим врагам, / Ну, как же я тебя оставлю? / Ну, как же я тебя предам? (Германии, 1914). Февральскую революцию 1917 она приветствовала, как и ее муж, чьи родители (умершие до революции) были революционерами-народовольцами. Октябрьскую революцию восприняла как торжество губительного деспотизма. Сергей Эфрон встал на сторону Временного правительства и участвовал в московских боях, обороняя Кремль от красногвардейцев. Известие об Октябрьской революции застало Цветаеву в Крыму, в гостях у Волошина. Вскоре сюда приехал и ее муж. 25 ноября 1917 она выехала из Крыма в Москву, чтобы забрать детей — Алю и маленькую Ирину, родившуюся в апреле этого года. Цветаева намеревалась вернуться с детьми в Коктебель, к Волошину, Сергей Эфрон решил отправиться на Дон, чтобы там продолжить борьбу с большевиками. Вернуться в Крым не удалось: непреодолимые обстоятельства, фронты Гражданской войны разлучили Цветаеву с мужем и с Волошиным. С Волошиными она больше никогда не увиделась. Сергей Эфрон сражался в рядах Белой армии, и оставшаяся в Москве Цветаева не имела о нем никаких известий. В голодной и нищей Москве в 1917-1920 она пишет стихи, воспевающие жертвенный подвиг Белой армии: Белая гвардия, путь твой высок: / Черному дулу — грудь и висок; Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли, / А останетесь вы в песне — белы лебеди! К концу 1921 эти стихотворения были объединены в сборник Лебединый стан, подготовленный к изданию. (При жизни Цветаевой сборник напечатан не был, впервые опубликован на Западе в1957). Цветаева публично и дерзко читала эти стихотворения в большевистской Москве. Прославление Цветаевой белого движения имело не политические, а духовно-нравственные причины. Она была солидарна не с торжествующими победителями — большевиками, а с обреченными побежденными. К стихотворению Посмертный марш (1922), посвященному гибели Добровольческой армии, она подобрала эпиграф Добровольчество — это добрая воля к смерти. В мае — июле 1921 она написала цикл Разлука, обращенный к мужу.

Она и дети с трудом сводили концы с концами, голодали. В начале зимы 1919-1920 Цветаева отдала дочерей в детский приют в Кунцеве. Вскоре она узнала о тяжелом состоянии дочерей и забрала домой старшую, Алю, к которой была привязана как к другу и которую исступленно любила. Выбор Цветаевой объяснялся и невозможностью прокормить обеих, и равнодушным отношением к Ирине. В начале февраля 1920 Ирина умерла. Ее смерть отражена в стихотворении Две руки, легко опущенные… (1920) и в лирическом цикле Разлука (1921).

Лирику 1917-1920 Цветаева объединила в сборник Версты, вышедший двумя изданиями в Москве (1921, 1922).

Наступивший НЭП Цветаева, как и многие ее литераторы-современники, восприняла резко отрицательно, как торжество буржуазной «сытости», самодовольного и эгоистического меркантилизма.

11 июля 1921 она получила письмо от мужа, эвакуировавшегося с остатками Добровольческой армии из Крыма в Константинополь. Вскоре он перебрался в Чехию, в Прагу. После нескольких изнурительных попыток Цветаева получила разрешение на выезд из Советской России и 11 мая 1922 вместе с дочерью Алей покинула родину.

15 мая 1922 Марина Ивановна и Аля приехали в Берлин. Там Цветаева оставалась до конца июля, где подружилась с временно жившим здесь писателем-символистом Андреем Белым. В Берлине она отдает в печать новый сборник стихотворений — Ремесло (опубл. в 1923) — и поэму Царь-Девица. Сергей Эфрон приехал к жене и дочери в Берлин, но вскоре вернулся в Чехию, в Прагу, где учился в Карловом университете и получал стипендию, выделенную Министерством иностранных дел Чехословакии. Цветаева с дочерью приехала к мужу в Прагу 1 августа 1922. В Чехии она провела более четырех лет. Снимать квартиру в чешской столице им было не по средствам, и семья сначала поселилась в пригороде Праге — деревне Горни Мокропсы. Позднее им удалось перебраться в Прагу, потом Цветаева с дочерью и Эфрон вновь покинули столицу и жили в деревне Вшеноры рядом с Горними Мокропсами. Во Вшенорах 1 февраля 1925 у нее родился долгожданный сын, названный Георгием (домашнее имя — Мур). Цветаева его обожала. Стремление сделать всё возможное для счастья и благополучия сына воспринимались взрослевшим Муром отчужденно и эгоистично; вольно и невольно он сыграл трагическую роль в судьбе матери.

В Праге у Цветаевой впервые устанавливаются постоянные отношения с литературными кругами, с издательствами и редакциями журналов. Ее произведения печатались на страницах журналов «Воля России» и «Своими путями», Цветаева выполняла редакторскую работу для альманаха «Ковчег».

Последние годы, проведенные на родине, и первые годы эмиграции отмечены новыми чертами в осмыслении Цветаевой соотношения поэзии и действительности, претерпевает изменения и поэтика ее стихотворных произведений. Действительность и историю она воспринимает теперь чуждыми, враждебными поэзии. Расширяется жанровый диапазон цветаевского творчества: она пишет драматические произведения и поэмы. В поэме Царь-девица (сентябрь 1920) Цветаева переосмысляет сюжет народной сказки о любви Царь-Девицы и Царевича в символическую историю о прозрении героиней и героем иного мира («морей небесных»), о попытке соединить воедино любовь и творчество — о попытке, которая в земном бытии обречена на неудачу. К другой народной сказке, повествующей об упыре, завладевшем девушкой, Цветаева обратилась в поэме М?лодец (1922). Она изображает страсть-одержимость героини Маруси любовью к Молодцу-упырю; любовь Маруси гибельна для ее близких, но для нее самой открывает путь в посмертное бытие, в вечность. Любовь трактуется Цветаевой как чувство не столько земное, сколько запредельное, двойственное (гибельное и спасительное, грешное и неподсудное).

В 1924 Цветаева создает Поэму Горы, завершает Поэму Конца. В первой поэме отражен роман Цветаевой с русским эмигрантом, знакомым мужа К.Б.Родзевичем, во второй — их окончательный разрыв. Цветаева воспринимала любовь к Родзевичу как преображение души, как ее спасение. Родзевич так вспоминал об этой любви: «Мы сошлись характерами <&> — отдавать себя полностью. В наших отношениях было много искренности, мы были счастливы». Требовательность Цветаевой к возлюбленному и свойственное ей сознание кратковременности абсолютного счастья и неразрывности любящих привели к расставанию, произошедшему по ее инициативе.

В Поэме Горы «беззаконная» страсть героя и героини противопоставлена тусклому существованию живущих на равнине пражских обывателей. Гора (ее прообраз — пражский холм Петршин, рядом с которым некоторое время жила Цветаева) символизирует и любовь в ее гиперболической грандиозности, и высоту духа, и горе, и место обетованной встречи, высшего откровения духа:

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горe.
Дай мне о гoре спеть:
О моей горe.
<..>
О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Библейский подтекст Поэмы Конца — распятие Христа; символы расставания — мост и река (ей соответствует реальная река Влтава), разделяющие героиню и героя.

Мотивы расставания, одиночества, непонятости постоянны и в лирике Цветаевой этих лет: циклы Гамлет (1923, позднее разбит на отдельные стихотворения), Федра (1923), Ариадна (1923). Жажда и невозможность встречи, союз поэтов как любовный союз, плодом которого станет живое чадо: / Песнь — лейтмотивы цикла Провода, обращенного к Б.Л.Пастернаку. Символом соединения разлученных становятся телеграфные провода, тянущиеся между Прагой и Москвой:

Вереницею певчих свай,
Подпирающих Эмпиреи,
Посылаю тебе свой пай
Праха дольнего.
По аллее
Вздохов — проволокой к столбу -
Телеграфное: лю — ю — блю…

Поэтический диалог и переписка с Пастернаком, с которым до отъезда из России Цветаева близко знакома не была, стали для Цветаевой в эмиграции дружеским общением и любовью двух духовно родственных поэтов. В трех лирических стихотворениях Пастернака, обращенных к Цветаевой, нет любовных мотивов, это обращения к другу-поэту. Цветаева послужила прототипом Марии Ильиной из пастернаковского романа в стихах Спекторский. Цветаева, уповая как на чудо, ждала личного свидания с Пастернаком; но когда он с делегацией советских писателей посетил Париж в июне 1935, их встреча обернулась беседой двух духовно и психологически далеких друг от друга людей.

В лирике пражского периода Цветаева также обращается к ставшей дорогой для нее теме преодоления плотского, материального начала, бегства, ускользания от материи и страстей в мир духа, отрешенности, небытия: Ведь не растревожишь же! Не повлекуся! / Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть / Устами! — С бессмертья змеиным укусом / Кончается женская страсть! (Эвридика - Орфею, 1923); А может, лучшая победа / Над временем и тяготеньем — / Пройти, чтоб не оставить следа, / Пройти, чтоб не оставить тени // На стенах… (Прокрасться…, 1923).

Во второй половине 1925 Цветаева приняла окончательное решение покинуть Чехословакию и переселиться во Францию. Ее поступок объяснялся тяжелым материальным положением семьи; она полагала, что сможет лучше устроить себя и близких в Париже, который тогда становился центром русской литературной эмиграции. 1 ноября 1925 Цветаева с детьми приехала во французскую столицу; к Рождеству туда перебрался и Сергей Эфрон.

В Париже в ноябре 1925 она закончила поэму (авторское название — «лирическая сатира») Крысолов на сюжет средневековой легенде о человеке, избавившем немецкий город Гаммельн от крыс, выманив их звуками своей чудесной дудочки; когда скаредные гаммельнские обыватели отказались заплатить ему, он вывел, наигрывая на той же дудочке, их детей и отвел на гору, где их поглотила разверзшаяся земля. Крысолов был опубликован в пражском журнале «Воля России». В истолковании Цветаевой, крысолов олицетворяет творческое, магически властное начало, крысы ассоциируются с большевиками, прежде агрессивными и враждебными к буржуа, а потом превратившимися в таких же обывателей, как их недавние враги; гаммельнцы — воплощение пошлого, мещанского духа, самодовольства и ограниченности.

Во Франции Цветаева создала еще несколько поэм. Поэма Новогоднее (1927) — пространная эпитафия, отклик на смерть немецкого поэта Р.-М.Рильке, с которым она и Пастернак состояли в переписке. Поэма Воздуха (1927), — художественное переосмысление беспосадочного перелета через Атлантический океан, совершенного американским авиатором Ч.Линдбергом. Полет летчика у Цветаевой — одновременно символ творческого парения и иносказательное, зашифрованное изображение умирания человека. Была также написана трагедия Федра (опубликована в 1928 парижском журнале «Современные записки»).

Во Франции были созданы посвященные поэзии и поэтам циклы Маяковскому (1930, отклик на смерть В.В.Маяковского), Стихи к Пушкину (1931), Надгробие (1935, отклик на трагическую смерть поэта-эмигранта Н.П.Гронского), Стихи сироте (1936, обращены к поэту-эмигранту А.С.Штейгеру). Творчество как каторжный труд, как долг и освобождение — мотив цикла Стол (1933). Антитеза суетной человеческой жизни и божественных тайн и гармонии природного мира выражена в стихотворениях из цикла Куст (1934). В 1930-х Цветаева часто обращалась к прозе: автобиографические сочинения, эссе о Пушкине и его произведениях (Мой Пушкин, опубликовано в № 64 за 1937 парижского журнала «Современные записки»), Пушкин и Пугачев (опубликовано в № 2 за 1937 парижско-шанхайском журнала «Русские записки»).

Переезд во Францию не облегчил жизнь Цветаевой и ее семьи. Сергей Эфрон, непрактичный и не приспособленный к тяготам жизни, зарабатывал мало; только сама Цветаева литературным трудом могла зарабатывать на жизнь. Однако в ведущих парижских периодических изданиях (в «Современных записках» и в «Последних новостях») Цветаеву печатали мало, зачастую правили ее тексты. За все парижские годы она смогла выпустить лишь один сборник стихов - После России (1928). Эмигрантской литературной среде, преимущественно ориентированной на возрождение и продолжение классической традиции, были чужды эмоциональная экспрессия и гиперболизм Цветаевой, воспринимавшиеся как истеричность. Темная и сложная авангардистская поэтика эмигрантских стихов не встречала понимания. Ведущие эмигрантские критики и литераторы (З.Н.Гиппиус, Г.В.Адамович, Г.В.Иванов и др.) оценивали ее творчество отрицательно. Высокая оценка цветаевских произведений поэтом и критиком В.Ф.Ходасевичем и критиком Д.П.Святополк-Мирским, а также симпатии молодого поколения литераторов (Н.Н.Берберовой, Довида Кнута и др.) не меняли общей ситуации. Неприятие Цветаевой усугублялись ее сложным характером и репутацией мужа (Сергей Эфрон хлопотал с 1931 о советском паспорте, высказывал просоветские симпатии, работал в «Союзе возвращения на родину»). Он стал сотрудничать с советскими спецслужбами. Энтузиазм, с которым Цветаева приветствовала Маяковского, приехавшего в Париж в октябре 1928, было воспринято консервативными эмигрантскими кругами как свидетельство просоветских взглядов самой Цветаевой (на самом деле Цветаева, в отличие от мужа и детей, не питала никаких иллюзий в отношении режима в СССР и просоветски настроена не была).

Во второй половине 1930-х Цветаева испытала глубокий творческий кризис. Она почти перестала писать стихи (одно из немногих исключений — цикл Стихи к Чехии (1938-1939) - поэтический протест против захвата Гитлером Чехословакии. Неприятие жизни и времени — лейтмотив нескольких стихотворений, созданных в середине 1930-х: Уединение: уйди, // Жизнь! (Уединение: уйди…, 1934), Век мой — яд мой, век мой - вред мой, / Век мой — враг мой, век мой — ад (О поэте не подумал…, 1934). У Цветаевой произошел тяжелый конфликт с дочерью, настаивавшей, вслед за своим отцом, на отъезде в СССР; дочь ушла из материнского дома. В сентябре 1937 Сергей Эфрон оказался причастен к убийству советскими агентами И.Рейсса - также бывшего агента советских спецслужб, попытавшегося выйти из игры. (Цветаева о роли мужа в этих событиях осведомлена не была). Вскоре Эфрон был вынужден скрыться и бежать в СССР. Вслед за ним на родину вернулась дочь Ариадна. Цветаева осталась в Париже вдвоем с сыном, но Мур также хотел ехать в СССР. Не было денег на жизнь и обучение сына, Европе грозила война, и Цветаева боялась за Мура, который был уже почти взрослым. Она опасалась и за судьбу мужа в СССР. Ее долгом и желанием было соединиться с мужем и дочерью. 12 июня 1939 на пароходе из французского города Гавра Цветаева с Муром отплыли в СССР, 18 июня вернулись на родину.

На родине Цветаева с родными первое время жили на государственной даче НКВД в подмосковном Болшеве, предоставленной С.Эфрону. Однако вскоре и Эфрон, и Ариадна были арестованы (С.Эфрон позднее был расстрелян). С этого времени ее постоянно посещали мысли о самоубийстве. После этого Цветаева была вынуждена скитаться. Полгода, прежде чем получить временное (сроком на два года) жилье в Москве, она поселилась вместе с сыном в доме писателей в подмосковном поселке Голицыне. Встречи с А.Ахматовой и Б.Пастернаком не оправдали ожиданий Цветаевой. Функционеры Союза писателей отворачивались от нее, как от жены и матери «врагов народа». Подготовленный ею в 1940 сборник стихов напечатан не был. Денег катастрофически не хватало (малые средства Цветаева зарабатывала переводами). Она была вынуждена принимать помощь немногих друзей.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны, 8 августа 1941 Цветаева с сыном эвакуировались из Москвы и оказались в небольшом городке Елабуге. В Елабуге не было работы. У руководства Союза писателей, эвакуированного в соседний город Чистополь, Цветаева просила разрешения поселиться в Чистополе и места судомойки в писательской столовой. Разрешение было дано, но места в столовой не оказалось, так как она еще не открылась. После возвращения в Елабугу у Цветаевой произошла ссора с сыном, который, по-видимому, упрекал ее в их тягостном положении. На следующий день, 31 августа 1941, Цветаева повесилась. Точное место ее захоронения неизвестно.

Особенности поэтического языка
Свойственные поэзии Цветаевой исповедальность, эмоциональная напряженность, энергия чувства определили специфику языка, отмеченного сжатостью мысли, стремительностью развертывания лирического действия. Наиболее яркими чертами самобытной поэтики Цветаевой явились интонационное и ритмическое разнообразие (в т. ч. использование раешного стиха, ритмического рисунка частушки; фольклорные истоки наиболее ощутимы в поэмах-сказках "Царь-девица", 1922, "Молодец", 1924), стилистические и лексические контрасты (от просторечия и заземленных бытовых реалий до приподнятости высокого стиля и библейской образности), необычный синтаксис (уплотненная ткань стиха изобилует знаком "тире", часто заменяющим опускаемые слова), ломка традиционной метрики (смешение классических стоп внутри одной строки), эксперименты над звуком (в т. ч. постоянное обыгрывание паронимических созвучий (см. Паронимы), превращающее морфологический уровень языка в поэтически значимый) и др.

Проза
В отличие от стихов, не получивших в эмигрантской среде признания (в новаторской поэтической технике Цветаевой усматривали самоцель), успехом пользовалась ее проза, охотно принимавшаяся издателями и занявшая основное место в ее творчестве 1930-х гг. ("Эмиграция делает меня прозаиком..."). "Мой Пушкин" (1937), "Мать и музыка" (1935), "Дом у Старого Пимена" (1934), "Повесть о Сонечке" (1938), воспоминания о М. А. Волошине ("Живое о живом", 1933), М. А. Кузмине ("Нездешний ветер", 1936), А. Белом ("Пленный дух", 1934) и др., соединяя черты художественной мемуаристики, лирической прозы и философской эссеистики, воссоздают духовную биографию Цветаевой. К прозе примыкают письма поэтессы к Б. Л. Пастернаку (1922-36) и Р. М. Рильке (1926) - своего рода эпистолярный роман.
источник

+1

2

Борис Пастернак

Не оперные поселяне,
Марина, куда мы зашли?
Общественное гулянье
С претензиями земли.

Ну как тут отдаться занятью,
Когда по различью путей
Как лошади в Римском Сенате
Мы дики средь этих детей.

Походим меж тем по поляне.
Разбито с десяток эстрад.
С одних говорят пожеланья.
С других по желанью острят.

Послушай, Стихи с того света
Им будем читать только мы,
Как авторы Вед и Заветов
И Пира во время чумы.

Но только не лезь на котурны,
Ни на паровую трубу.
Исход ли из гущи мишурной?
Ты их не напишешь в гробу.

Ты все еще край непочатый.
А смерть это твой псевдоним.
Сдаваться нельзя. Не печатай
И не издавайся под ним.
                  1926

Посвященье
Мельканье рук и ног и вслед ему
"Ату его сквозь тьму времен! Резвей
Реви рога! Ату! А то возьму
И брошу гон и ринусь в сон ветвей."
Но рог крушит сырую красоту
Естественных, как листья леса, лет,

Царит покой, и что ни пень - Сатурн:
Вращающийся возраст, круглый след.
Ему б уплыть стихом во тьму времен:
Такие клады в дуплах и во рту.
А тут неси из лога в лог, ату,
Естественный, как листья леса, стон.
Век, отчего травить охоты нет?
Ответь листвою, пнями, сном ветвей
И ветром и листвою мне и ей.
                  1926

Марине Цветаевой
Ты вправе, вывернув карман,
Сказать: ищите, ройтесь, шарьте.
Мне все равно, чем сыр туман.
Любая быль - как утро в марте.

Деревья в мягких армяках
Стоят в грунту из гумигута,
Хотя ветвям наверняка
Невмоготу среди закута.

Роса бросает ветки в дрожь,
Струясь, как шерсть на мериносе.
Роса бежит, тряся, как еж,
Сухой копной у переносья.

Мне все равно, чей разговор
Ловлю, плывущий ниоткуда.
Любая быль - как вещий двор,
Когда он дымкою окутан.

Мне все равно, какой фасон
Сужден при мне покрою платьев.
Любую быль сметут как сон,
Поэта в ней законопатив.

Клубясь во много рукавов,
Он двинется, подобно дыму,
Из дыр эпохи роковой
В иной тупик непроходимый.

Он вырвется, курясь, из прорв
Судеб, расплющенных в лепеху,
И внуки скажут, как про торф:
Горит такого-то эпоха.
                  1929

Памяти Марины Цветаевой
Хмуро тянется день непогожий.
Безутешно струятся ручьи
По крыльцу перед дверью прихожей
И в открытые окна мои.

За оградою вдоль по дороге
Затопляет общественный сад.
Развалившись, как звери в берлоге,
Облака в беспорядке лежат.

Мне в ненастьи мерещится книга
О земле и ее красоте.
Я рисую лесную шишигу
Для тебя на заглавном листе.

Ах, Марина, давно уде время,
Да и труд не такой уж ахти,
Твой заброшенный прах в реквиеме
Из Елабуги перенести.

Торжество твоего переноса
Я задумывал в прошлом году
Над снегами пустынного плеса,
Где зимуют баркасы во льду.
_________________________

Мне также трудно до сих пор
Вообразить тебя умершей,
Как скопидомкой-мильонершей
Средь голодающих сестер.

Что сделать мне тебе в угоду?
Дай как-нибудь об этом весть.
В молчаньи твоего ухода
Упрек невысказанный есть.

Всегда загадочны утраты.
В бесплодных розысках в ответ
Я мучаюсь без результата:
У смерти очертаний нет.

Тут все - полуслова и тени,
Обмолвки и самообман,
И только верой в воскресенье
Какой-то указатель дан.

Зима - как пышные поминки:
Наружу выйти из жилья,
Прибавить к сумеркам коринки,
Облить вином - вот и кутья.

Пред домом яблоня в сугробе.
И город в снежной пелене -
Твое огромное надгробье,
Как целый год казалось мне.

Лицом повернутая к Богу,
Ты тянешься к нему с земли,
Как в дни, когда тебе итога
Еще на ней не подвели.
                  Декабрь 1943

+1

3

Анна Ахматова

Поздний ответ
                                            М.И. Цветаевой
               Белорученька моя, чернокнижница...

Невидимка, двойник, пересмешник,
Что ты прячешься в черных кустах,
То забьешься в дырявый скворечник,
То мелькнешь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:
"Я сегодня вернулась домой.
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина,
И разрушен родительский дом."
Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идем.
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет,
А вокруг погребальные звоны,
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.
                 16 марта 1940 г. Фонтанный Дом

0

4

Райнер Мария Рильке

Элегия (Марине Цветаевой-Эфрон)
О растворенье в мирах, Марина, падучие звезды!
Мы ничего не умножим, куда б ни упали, какой бы
новой звездой! В мирозданье давно уж подсчитан итог.
Но и уменьшить не может уход наш священную цифру:
вспыхни, пади, - все равно ты вернешься в начало начал.

Стало быть, все - лишь игра, повторенье, вращенье по кругу,
лишь суета, безымянность, бездомность, мираж?
Волны, Марина, мы море! Звезды, Марина, мы небо!
Тысячу раз мы земля, мы весна, Марина, мы песня,
радостный льющийся гром жаворонка в вышине.
Мы начинаем, как он, - осанной, но темная тяжесть
голос наш клонит к земле и в плач обращает наш гимн.
Плач... Разве гимну не младший он брат - но склоненный?
Боги земли - они тоже хотят наших гимнов, Марина.
Боги, как дети, невинны и любят, когда мы их хвалим.
Нежность, Марина, - раздарим себя в похвалах.

Что назовем мы своим? Прикоснемся дрожащей рукою
к хрупкому горлу цветка. Мне пришлось это видеть на Ниле.
Как спускаются ангелы и отмечают крестами двери невинных,
так и мы - прикасаемся только к вещам: вот эту не троньте.
Ах, как мы слабы, Марина, отрешены - даже в самых
чистых движеньях души. Прикоснуться, пометить - не больше.
Но этот робкий порыв, когда одному из нас станет
невмоготу, когда он возжелает деянья, -
жест этот мстит за себя - он смертелен. И всем нам известна
эта смертельная сила: ее сокровенность и нежность,
и неземной ее дар - наделять нас, смертных, бессмертьем.
Небытие... Припомни, Марина, как часто
воля слепая влекла нас сквозь ледяное преддверье
новых рождений... Влекла - нас? Влекла воплощенное зренье,
взгляд из-под тысячи век. Всего человечьего рода
сердце, что вложено в нас. И как перелетные птицы,
слепо тянулись мы к дальней невидимой цели.

Только нельзя, Марина, влюбленным так много
знать о крушеньях. Влюбленных неведенье - свято.
Пусть их надгробья умнеют и вспоминают над темной
сенью рыдающих крон, и разбираются в прошлом.
Рушатся только их склепы; они же гибки, как лозы,
их даже сильно согнуть значит сделать роскошный венок.
Легкие лозы на майском ветру! Неподвластны
истине горького "Вечно", в которой живешь ты и дышишь.
(Как я тебя понимаю, о женский цветок на том же
неопалимом кусте! Как хочу раствориться в дыханье
ветра ночного и с ним улететь до тебя!)
Каждый из нас, уверяли боги, - лишь половина.
Мы ж налились дополна, как полумесяца рог.
Но и когда на ущербе, когда на исходе, -
цельность сберечь нашу может лишь он - одинокий,
гордый и горестный путь над бессонной землею.
                 (перевод А. Карельского) 9 июня 1926

0

5

Осип Мандельштам

В разноголосице девического хора
Все церкви нежные поют на голос свой,
И в дугах каменных Успенского собора
Мне брови чудятся, высокие, дугой.

И с укрепленного архангелами вала
Я город озирал на чудной высоте.
В стенах Акрополя печаль меня снедала
По русском имени и русской красоте.

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,
Где голуби в горячей синеве,
Что православные крюки поет черница:
Успенье нежное - Флоренция в Москве.

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне явление Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой.
                 1916

Не веря воскресенья чуду,
На кладбище гуляли мы.
- Ты знаешь, мне земля повсюду
Напоминает те холмы
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Где обрывается Россия
Над морем черным и глухим.

От монастырских косогоров
Широкий убегает луг.
Мне от владимирских просторов
Так не хотелося на юг,
Но в этой темной, деревянной
И юродивой слободе
С такой монашкою туманной
Остаться - значит быть беде.

Целую локоть загорелый
И лба кусочек восковой.
Я знаю - он остался белый
Под смуглой прядью золотой.
Целую кисть, где от браслета
Еще белеет полоса.
Тавриды пламенное лето
Творит такие чудеса.

Как скоро ты смуглянкой стала
И к Спасу бедному пришла,
Не отрываясь целовала,
А гордою в Москве была.
Нам остается только имя:
Чудесный звук, на долгий срок.
Прими ж ладонями моими
Пересыпаемый песок.
                 1916

0

6

Максимилиан Волошин

К вам душа так радостно влекома!
О, какая веет благодать
От страниц Вечернего Альбома!
(Почему альбом, а не тетрадь?)
Отчего скрывает чепчик черный
Чистый лоб, а на глазах очки?
Я отметил только взгляд покорный
И младенческий овал щеки.
Я лежу сегодня - невралгия,
Боль, как тихая виолончель...
Ваших слов касания благие
И стихи, крылатый взмах качель,
Убаюкивают боль: скитальцы,
Мы живем для трепета тоски...
Чьи прохладно-ласковые пальцы
В темноте мне трогают виски?
Ваша книга - это весть оттуда,
Утренняя благостная весть.
Я давно уж не приемлю чуда,
Но как сладко слышать: чудо - есть!
                 2 декабря 1910

0

7

Евгений Евтушенко

Помнишь, гераневая Елабуга,
ту, городскую, что вечность назад
долго курила, курила, как плакала,
твой разъедающий самосад.

Бога просила молитвенно, ранено,
чтобы ей дали белье постирать.
Вы мне позвольте, Марина Ивановна,
там, где Вы жили, чуть-чуть постоять.

Бабка открыла калитку зыбучую:
"Пытка под старость - незнамо за что.
Ходют и ходют - совсем уж замучили.
Дом бы продать, да не купит никто.

Помню - была она строгая, крупная.
Не подходила ей стирка белья.
не управлялась она с самокрутками.
Я их крутила. Веревку - не я..."

Сени сырые. Слепые. Те самые,
где оказалась пенька хороша,
где напослед ледянящею Камою
губы смочить привелось из ковша.

Гвоздь, а не крюк. Он граненый, увесистый
для хомутов, для рыбацких снастей.
Слишком здесь низко, чтоб взять и повеситься.
Вот удавиться - оно попростей.

Ну, а старушка, что выжила впроголодь,
мне говорит, будто важный я гость:
"Как мне с гвоздем-то? Все смотрят и трогают...
Может, возьмете себе этот гвоздь?"

Бабушка, я вас прошу как о милости -
Только не спрашивайте опять:
"А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь учены, вам легче понять..."

Бабушка, страшно мне в сенцах и в комнате.
Мне бы поплакать на Вашем плече.
Есть лишь убийства на свете - запомните.
Самоубийств не бывает вообще...

+1

8

Белла Ахмадулина

Уроки музыки
Люблю, Марина, что тебя, как всех,
что, как меня, -
озябшею гортанью
не говорю: тебя - как свет! как снег! -
усильем шеи, будто лёд глотаю,
стараюсь вымолвить: тебя, как всех,
учили музыке. (О, крах ученья!
Как если бы, под Богов плач и смех,
свече внушали правила свеченья.)

Не ладили две равных темноты:
рояль и ты - два совершенных круга,
в тоске взаимной глухонемоты
терпя иноязычие друг друга.

Два мрачных исподлобья сведены
в неразрешимой и враждебной встрече:
рояль и ты - две сильных тишины,
два слабых горла: музыки и речи.

Но твоего сиротства перевес
решает дело. Что рояль? Он узник
безгласности, покуда в до диез
мизинец свой не окунёт союзник.

А ты - одна. Тебе - подмоги нет.
И музыке трудна твоя наука -
не утруждая ранящий предмет,
открыть в себе кровотеченье звука.

Марина, до! До - детства, до - судьбы,
до - ре, до - речи, до - всего, что после,
равно, как вместе мы склоняли лбы
в той общедетской предрояльной позе,
как ты, как ты, вцепившись в табурет, -
о, карусель и Гедике ненужность! -
раскручивать сорвавшую берет,
свистящую вкруг головы окружность.

Марина, это всё - для красоты
придумано, в расчёте на удачу
раз накричаться: я - как ты, как ты!
И с радостью бы крикнула, да - плачу.
                 Октябрь 1963

Биографическая справка
Всё началось далекою порой,
в младенчестве, в его начальном классе,
с игры в многозначительную роль:
быть Мусею, любимой меньше Аси.

Бегом, в Тарусе, босиком, в росе,
без промаха - непоправимо мимо,
чтоб стать любимой менее, чем все,
чем всё, что в этом мире не любимо.

Да и за что любить ее, кому?
Полюбит ли мышиный сброд умишек
то чудище, несущее во тьму
всеведенья уродливый излишек?

И тот изящный звездочёт искусств
и счетовод безумств витиеватых
не зря не любит излученье уст,
пока ещё ни в чём не виноватых.

Мила ль ему незваная звезда,
чей голосок, нечаянно могучий,
его освобождает от труда
старательно содеянных созвучий?

В приют ее - меж грязью и меж льдом!
Но в граде чернокаменном, голодном,
что делать с этим неуместным лбом?
Где быть ему, как не на месте лобном?

Добывшая двугорбием ума
тоску и непомерность превосходства,
она насквозь минует терема
всемирного бездомья и сиротства.

Любая милосердная сестра
жестокосердно примирится с горем,
с избытком рокового мастерства -
во что бы то ни стало быть изгоем.

Ты перед ней не виноват, Берлин!
Ты гнал её, как принято, как надо,
но мрак твоих обоев и белил
ещё не ад, а лишь предместье ада.

Не обессудь, божественный Париж,
с надменностью ты целовал ей руки,
но всё же был лишь захолустьем крыш,
провинцией её державной муки.

Тягаться ль вам, селения беды,
с непревзойдённым бедствием столицы,
где рыщет Марс над плесенью воды,
тревожа тень кавалерист-девицы?

Затмивший золотые города,
чернеет двор последнего страданья,
где так она нища и голодна,
как в высшем средоточье мирозданья.

Хвала и предпочтение молвы
Елабуге пред прочею землею.
Кунсткамерное чудо головы
изловлено и схвачено петлёю.

Всего-то было - горло и рука,
в пути меж ними станет звук строкою,
и смертный час - не больше, чем строка:
всё тот же труд меж горлом и рукою.

Но ждать так долго! Отгибая прядь,
поглядывать зрачком - красна ль рябина,
и целый август вытерпеть? О, впрямь
ты - сильное чудовище, Марина.
                 1967

Марине Цветаевой
Как знать, вдруг - мало, а не много:
невхожести в уют, в приют
такой, что даже и острога
столь бесприютным не дают;

мгновения: завидев Блока,
гордыней скул порозоветь,
как больно смотрит он, как блёкло,
огромную приемля весть
из детской ручки;

ручки этой,
в страданье о которой спишь,
безумием твоим одетой
в рассеянные грёзы спиц;

расчёта: властью никакою
немыслимо пресечь твою
гортань и можно лишь рукою
твоею, -

мало, говорю,
всего, чтоб заплатить за чудный
снег, осыпавший дом Трёхпрудный,
и пруд, и труд коньков нетрудный,
а гений глаза изумрудный
всё знал и всё имел в виду.
Две барышни, слетев из детской
светёлки, шли на мост Кузнецкий
с копейкой удалой купецкой:
Сочельник, нужно наконец-то
для ёлки приобресть звезду.

Влекла их толчея людская,
пред строгим Пушкиным сникая,
от Елисеева таская
кульки и свёртки, вся Тверская -
в мигании, во мгле, в огне.

Всё время важно и вельможно
шел снег, себя даря и множа.
Серёжа, поздно же, темно же!
Раз так пройти, а дальше - можно
стать прахом неизвестно где.
                 1979

0

9

Татьяна Смертина

Она любила огненные тени,
Зеленое качание волны.
Мне не уйти от этих наваждений,
Где черный крюк и руки вдоль стены...

Где дикий вопль задушен немотою,
Где Ангел с бесом бьются до сих пор...
Она сверкает молнией ночною,
И слепнут все, кто не прикроет взор.

Не верю я в наветы и копанья,
И в современный, лягушачий суд!
Белейшей лилией ее страданья
В полнеба светят, белизной зовут!

Всё-всё не так, как вам бы всем хотелось.
У всех перо, но не у всех крыло.
Сегодня наглостью убита смелость,
Знать не у всех под челками - чело!

В метаниях безумных георгинов
Поэта шепот и запястий хруст.
Остановись! Вернись в наш свет, Марина!
Но из цветов - лишь вековая грусть...

Но из цветов - лишь огненные тени
И боль стихов, что всех переживет.
И будем падать, падать на колени
Перед цветком, что дважды не цветет.
                26 сентября 1999

0

10

07 октября 2007 года
Марина вернулась в Тарусу

                                             Бог меня – одну поставил
                                             Посреди большого света.
                                                               Марина Цветаева

Итак – исполнилось. На двадцатом Цветаевском празднике в Тарусе, в 114-ю годовщину рождения поэта, в центре города на высоком берегу Оки, в начале городского сквера открыт памятник Марине Цветаевой.

http://i072.radikal.ru/0910/77/621abdbd82d7.jpg

0

11

Продолжение

Автор идеи - известный театральный художник Борис Асафович Мессерер, скульптор – Владимир Борисович Соцкий. Проект осуществлен на средства благотворителей: Александра Мамута, «Фонда содействия развитию культуры», «Фонда Н. Брежневой».
Писатели, художники, актеры, кинематографисты из Москвы и Калуги, из Серпухова и Подольска, жители Тарусы и ценители поэзии Марины Цветаевой со всех концов России – до двух тысяч человек – заполнили 7 октября городской сквер и подходы к нему. Пожилые интеллигентного вида дамы, бородатая богема, учителя, много юных светящихся лиц. Десятки профессиональных фотографов, несколько телекамер. И сияющий всеми красками, еще не переломленный к зиме, теплый, а с обеда – солнечный октябрьский день.
Когда закрывающее статую покрывало тихо соскользнуло, собравшиеся увидели Марину Ивановну в позе задумчиво сосредоточившегося человека, с характерным наклоном головы и прижатой к груди левой рукой.

http://s41.radikal.ru/i092/0910/30/fc4b4ba196b0.jpg

http://s55.radikal.ru/i147/0910/24/b2e944147bf9.jpg

0

12

Продолжение

Многие из выступавших говорили об открытии памятника, как событии всероссийского и даже мирового уровня.
Калужский губернатор Анатолий Артамонов, упомянув, что Таруса и Калужская земля часто были домом и прибежищем для семьи Цветаевых, произнес совсем неофициальные слова о запоздалом признании поэта.

http://s56.radikal.ru/i151/0910/cf/0721c05f4d0f.jpg

0

13

Продолжение

Борис Мессерер напомнил, как два десятилетия назад, по приказу местного начальства, сбрасывали в Оку памятный камень Цветаевой – боялись паломничества читателей.
Белла Ахмадулина, которую один из выступающих назвал живым классиком, тактично прочитала два отрывка из Цветаевой: «Моим стихам, написанным так рано…» и «Тоска по Родине».

http://s48.radikal.ru/i121/0910/d8/e31d6b98902e.jpg

0

14

Окончание

http://s09.radikal.ru/i182/0910/fb/2e27e02d30ad.jpg

Президент республики Алания, руководитель «Фонда содействия развитию культуры», и Александр Мамут говорили о важности сохранения многонациональных корней российской  культуры, о том, что вслед за памятником Цветаевой следовало бы в Тарусе тем или иным способом увековечить память Паустовского, Заболоцкого, писателей-диссидентов Анатолия Марченко и Ларисы Богораз.
Выступала внучатая племянница Цветаевой, читали стихи актрисы столичных театров.
07 октября 2007

0

15

04 октября 2009 года

XXIV Цветаевский костер

Традиция проводить творческие встречи в память поэта Марины Цветаевой у лесного костра родилась в Тарусе в 1986 году. Почему именно в Тарусе? С этим городом связано счастливое детство сестер  Цветаевых, любовно отраженное в стихах и прозе Марины, в мемуарах Анастасии. Дочь Марины Ариадна Эфрон после долгих лет лагерей и ссылки именно сюда вернулась на постоянное место жительства, здесь же на тарусском кладбище она похоронена недалеко от могилы Паустовского. Она не раз говорила: «Для меня мама растворена в этих березовых рощах, в пойме Оки, я везде в Тарусе чувствую ее присутствие». Четверть века назад в Тарусе установлен мемориальный камень,
http://i064.radikal.ru/0910/b2/1fe6d8e8e1a0.jpg

позднее открыт музей, а в 2007 году открыт один из лучших памятников Цветаевой (а всего их в России уже пять).
http://s15.radikal.ru/i189/0910/5a/33414ea44cca.jpg

0

16

Продолжение
В прошедшее воскресенье  здесь прошел 24-й Цветаевский костер. Он был посвящен 117-й годовщине со дня рождения М.И.Цветаевой и115-й годовщине со дня рождения А.И.Цветаевой.
Приглашение гласило, что костер состоится на лесной Поляне за мемориальным камнем «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». За камнем – не точно сказано.

http://s07.radikal.ru/i180/0910/b0/5491af9c0d58.jpg

0

17

Продолжение
Рядом с мемориальным камнем, я увидела дерево, на котором были завязаны разноцветные ленточки, а под деревом - родничок с чистейшей и вкусной водой... Дабы вернуться вновь, поклонники творчества Марины, завязывая ленточку, загадывали желание, говорят, сбывалось...

http://s57.radikal.ru/i158/0910/48/25b810514776.jpg

0

18

Продолжение

Еще километра три надо было пройти по берегу Оки, передвигаясь в густой траве от вешки к вешке с табличкой «24-й костер» и стрелкой-указателем.

http://i012.radikal.ru/0910/e7/a06f648311ad.jpg

0

19

Продолжение

Добравшихся до места встречало живописное зрелище: в центре поляны большое, искусно сделанное кострище, а вокруг, стоя и сидя на поваленных деревьях в самых разнообразных позах расположилось человек полтораста – поклонников (точнее- поклонниц, явное большинство – женщины всех возрастов) творчества Цветаевой со всей России и СНГ. На нынешнюю встречу гости приехали из Москвы, Павлодара, Новосибирска, Елабуги, Ташкента, Набережных Челнов – и это только заявленные выступающими. А всего в этот день такие же костры прошли примерно в 35 местах: в казахстанском Экибастузе, Ванкувере (Канада), Вашингтоне (США), в Германии, в далекой Австралии и экзотичной Уганде (в 14 часов на телефон одного из устроителей оттуда пришло сообщение) – везде, где живут русские люди.

http://s46.radikal.ru/i111/0910/3d/e3bb882c9d22.jpg

0

20

Окончание

Ведущие поочередно представляли слово внучке Анастасии Ивановны, литературоведам, артистам, поэтам, сотрудникам музеев Цветаевой (в списке 22 человека). Многие взрослые были с детьми –молодца родители! – меж деревьев прогуливались добродушные псы. На бечевках, натянутых между стволами, развешены стенды: иконография Цветаевых, фоторепортаж об открытии памятника Марине, репортажи о кострах памяти, прошедших в разное время в разных краях и странах. Каждый гость мог внести добровольный десятирублевый взнос (для отправки приглашений на следующую встречу и для статистики).

Постоянно подходили новые гости, а кто-то неохотно возвращался в город, чтобы не отстать от своей экскурсии. На голоса выступающих накладывался мерный шум леса, казалось, сопричастного к событию. Сизый дым костра поднимался к осеннему небу. А я думал об обнадеживающей людскую душу исторической справедливости. Когда-то, 70 лет назад Марина вернулась из эмиграции забытая, непризнанная, от которой, после ареста мужа и дочери, как от зачумленной сторонились благополучные советские писатели (кто их помнит сегодня? разве только по книгам о Цветаевой), бездомная, заброшенная хаосом эвакуации в Елабугу, где она свела счеты с жизнью. Сегодня ее вспоминали тысячи поклонников ее поэзии во всем мире, ее стихи нынче лежат на полках всех русских книжных магазинов и библиотек. Сегодня настал черед ее славы и бессмертья.

http://i064.radikal.ru/0910/40/a24e67791201.jpg

P.S. На столь впечатлительном мероприятии, у меня было лишь одно желание - слушать выступающих, которые настолько эмоционально и трогательно вспоминали о Марине, читали стихи, что мне не единожды было стыдно за то, что я так мало знаю о жизни поэтессы. Когда мы шли обратно, у меня возникло желание отстать от своих друзей и… раствориться в тишине, именно раствориться. В Тарусе дышится по-другому, атмосфера там не просто провинциального городка, а места, в котором умиротворенно и легко, а думать хочется лишь о возвышенном и прекрасном. Мне кажется, эта поездка во мне что-то изменила…

0


Вы здесь » Россия - Запад » #НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ » Марина Цветаева