Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ XIX в. » Пушкин и современностьь.


Пушкин и современностьь.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Представляю участникам форума и особенно "rps", цикл статей о Пушкине - гражданине.
Надеюсь Вы почерпнете, что-то новое о "нашем все".

Константинус.

                                                                      *****
Пушкин против демократии

Дмитрий Орехов11 февраля 2011 г. Источник: Русская народная линия
http://www.pravoslavie.ru/smi/44690.htm

Мало кто знает, что «наше всё» на дух не переносил Америку, либерализм и западные ценности, включая права человека и систему выборов …

                                                                      * * *

Живи Александр Сергеевич в наше время, он наверняка заслужил бы обвинения в «квасном патриотизме», «нетолерантности» и «ксенофобии». Возможно, его даже зачислили бы в «коммуно-фашисты».

Не верите? Читайте Пушкина!

Пушкин против Франции и Америки

За два года до смерти, в заметке «Об истории поэзии Шевырева» Александр Сергеевич писал: «…Франция, средоточие Европы… Народ властвует в ней отвратительною властию демократии».

Именно так Пушкин, которого император Николай I называл «самым умным человеком России», отзывался о самой блистательной демократии современной ему Европы. Не лучше было его мнение о государственном устройстве Соединенных Штатов Америки. В критической статье о мемуарах Джона Теннера Пушкин отметил: «…С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих… Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось».

Диагноз, который Пушкин поставил Америке, выглядит неутешительно: «Большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принуждённый к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».

Возмущали Пушкина и «отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли» – по его словам, это была «явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского Конгресса».

Пушкин против гламура

В 1834 году Пушкин писал о французских сочинителях, романами которых зачитывалась русская знать и образованный слой мещанства: «Легкомысленная и невежественная публика была единственною руководительницею и образовательнецею писателей. Когда писатели перестали толкаться по передним вельмож, они в их стремлении к низости обратились к народу, лаская его любимые мнения или фиглярствуя независимостью и странностями, но с одной целью: выманить себе репутацию или деньги. В них нет и не было бескорыстной любви к искусству и к изящному. Жалкий народ!»

За многие годы до появления боевиков, мелодрам и телесериалов Пушкин скорбел о соотечественниках, которые становились добычей современных ему мошенников от гламура.

«Явилась толпа людей темных с позорными своими сказаниями, но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы, – возмущался он. – Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменного каторжника…»

Неудивительно, что Пушкин был сторонником жесткой цензуры.

Пушкин против свободных СМИ

В письме Бенкендорфу от 1830 года Пушкин написал о европейской прессе. Написал, как бы сейчас сказали, нетолерантно. (В статьях того времени Россию клеймили за подавление Варшавского бунта.)

«Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветою», – утверждал Александр Сергеевич. И уговаривал Бенкендорфа: «Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападки иностранных газет».

«Свободная печать» всегда раздражала поэта. Отсюда его постоянные мысли о том, что информационный беспредел должен быть ограничен.

«Разве речь и рукопись не подлежат закону? – удивлялся Пушкин. – Всякое правительство в праве не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придёт, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона».

А вот еще одно интереснейшее высказывание: «Я убежден в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось. Что составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом».

Пушкин, что любопытно – сам настрадавшийся от цензуры, иногда прямо взывал к ней: «Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?»

Пушкин против правозащитников

В начале 19 века в России было уже немало людей, одураченных западной (масонской) пропагандой того времени. Пушкин понимал всю опасность этого явления. Он утверждал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».

«Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и не благодарна», – писал поэт.

«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя, – говорил Пушкин. – Как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

Борцы за либеральные западные ценности вызывали у поэта негодование.

«Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории её, ни славы её, – говорил Александр Сергеевич. – Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев».

За много лет до демократических российских СМИ Пушкин с презрением отзывался о космополитах-»перемётчиках», «для коих где хорошо, там и отечество, для коих все равно: бегать ли им под орлом французским или русским языком позорить все русское – были бы только сыты…»

Пушкинист С.М.Блонди по плохо сохранившемуся тексту отреставрировал одно из стихотворений Пушкина, в котором поэт создал классический образ отечественного интеллигента-русофоба:

Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил
И мудро свой возненавидел.

Когда безмолвная Варшава поднялась
И ярым бунтом опьянела,
И смертная борьба меж нами началась
При клике «Польша не згинела!»,

Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда разбитые полки бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести.

Когда ж Варшавы бунт раздавленный лежал
Во прахе, пламени и дыме,
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.

Думается, если бы Пушкин увидел выступления наших либералов в поддержку «суверенной Ичкерии», он написал бы об этом не менее хлестко…

Пушкин против демократии и гражданского общества

Сами слова «демократ» и «демократка» были для Пушкина ругательными. «…Чистая демократка. Никого ни в грош не ставит» – говорил Пушкин об одной девушке (А. Смирнова. «Воспоминания о Жуковском и Пушкине»).

Идеал гражданского общества, в котором люди соединены не любовью к родине и христианскими заповедями, а заботой о собственности, вызывал у Александра Сергеевича в лучшем случае усмешку:

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспаривать налоги…

Поэта очень интересовало гражданское общество Соединенных Штатов Америки. Это было сродни любопытству, которое испытывает нормальный человек к заспиртованному уродцу, выставленному в Кунсткамере. В уже упоминавшейся статье «Джон Теннер» Пушкин писал:

«С изумлением увидели мы демократию в ее отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству».

Читаешь эти слова сейчас и поражаешься – то ли это Пушкин про США говорит, то ли про нас, россиян грешных. Но может быть, русский гений все же не отрицал демократию как таковую? Может, он только против отдельных недостатков возражал? Увы.

«Во все времена, – говорил Пушкин А.Смирновой, – были избранные, предводители; это восходит от Ноя и Авраама. Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством… Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово «демократия» в известном смысле, представляется мне бессодержательным и лишенным почвы».

«Если сам Пушкин думал так, то уж верно, это сущая истина» – заявил однажды очень неглупый человек – Гоголь.

Какой тут напрашивается вывод? Больше читайте Пушкина и помните: Пушкин – это наше всё, но не всё наше – Пушкин.

Отредактировано Константинус (Чт, 18 Апр 2013 14:18:34)

0

2

Константинус написал(а):

Представляю участникам форума и особенно "rps"

Я, конечно, не РПС, но попробую ответить.)))

====================================
- Статья постороена на обращении к фактологии, но не имеет ни одной ссылки.
А потому - грош ей цена.
Да-да.)))
=====================

-

Константинус написал(а):

Живи Александр Сергеевич в наше время, он наверняка заслужил бы обвинения в «квасном патриотизме», «нетолерантности» и «ксенофобии». Возможно, его даже зачислили бы в «коммуно-фашисты».
             Не верите? Читайте Пушкина!

Не верим!

Читаем Пушкина, как было предписано

Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница.

Письмо Пушкина П. А. ВЯЗЕМСКОМУ
27 мая 1826 г. Из Пскова в Петербург

======================
Общий отзыв ---

Статья предельно ангажирована, цитаты приведены некорректно, передергиваются и не соответствуют смыслу первоисточника.

Потому ее ценность более чем сомнительна.

Вот так, примерно.)))

0

3

Maquis написал(а):

Не верим!

говорит ув. госпожа Maquis

Maquis написал(а):

Статья предельно ангажирована, цитаты приведены некорректно, передергиваются и не соответствуют смыслу первоисточника.

и приводит нам в качестве аргумента цитатку из письма Пушкина-Вяземскому от мая 1926г

Maquis написал(а):

Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница.


Ну что тут скажешь, товарищ Пушкин, надо перво-наперво учесть, находился в депрессии. Опасаясь обыска, он уничтожил автобиографические записки, которые, по его словам, «могли замешать многих и, может быть, умножить число жертв». С глубоким волнением ждал вестей из столицы, в письмах просил друзей «не отвечать и не ручаться» за него, оставляя за собой свободу действий и убеждений.
И находясь в таком мрачном томлении пишет Вяземскому "Мы жывем в печальном веке....".

Хотелось бы мне посмотреть , что написали бы Вы ув. госпожа находясь в обстоятельствах Пушкина ... .

Но вернемся к цитированию. Оное есть ли нет его не доказывает ничего, даже более того цитатки призванные подтвердить мысль автора, выдергиваются из контекста и приобретают совершенно другой смысл. При известной ловкости, ососбенно советских кадров можно цитированием из Ленина сделать Гитлера и наоборот.
Да, что там далеко ходить Вы тоже в приведенном письме Пушкина изрядно оскопили:Когда приѣдешь въ П. Б. овладѣй этимъ Lancelot (котораго я ни стишка не помню) и непускай его по кабакамъ Отечественной Словесности. Мы въ сношеніяхъ съ иностранцами1 не имѣемъ ни гордости ни стыда — при Англичанахъ дурачимъ Василья Львовича; предъ М-е de Stael застовляемъ Милорадовича отличаться въ мазуркѣ. Руской баринъ кричитъ: Мальчикъ! забавляй Гекторку (Датскаго кобеля). Мы хохочемъ и переводимъ эти барскія слова любопытному путешественнику. Все это попадаетъ въ его журналъ и печатается въ Европѣ — это мерзко.Я конечно презираю Отечество мое съ головы до ногъ — но мнѣ досадно если иностранецъ раздѣляетъ со мною это чувство. Ты, который не на привязи, какъ можешь ты оставаться въ Россіи? Если Царь дастъ мнѣ слободу, то я мѣсяца не останусь. Мы живемъ въ печальномъ вѣкѣ, но когда воображаю Лондонъ, чугунныя дороги, паровые корабли, Англ. журналы или Парижскія театры и бордели — то мое глухое Михайловское наводитъ на меня тоску и бѣшенство.

Не правдали несколько другой смысл.

Константинус.

Отредактировано Константинус (Пт, 19 Апр 2013 18:41:38)

0

4

Константинус написал(а):

товарищ Пушкин, надо перво-наперво учесть, находился в депрессии.

НЕ АРГУМЕНТ!

Константинус написал(а):

Хотелось бы мне посмотреть , что написали бы Вы ув. госпожа находясь в обстоятельствах Пушкина ... .

Да что же это за обстоятельства такие?

Константинус написал(а):

Не правдали несколько другой смысл.


Ничуть.

Целиком эта цитата и подтверждает, что говорить о Пушкине как о квасном патриоте - откровенный абсурд.

Интернет забит статейками православных священников о квасном патриотизме Пушкина.
Меня удивляет - отчего эти священники не вспомнят Гаврилиаду Пушкина?

0

5

Прочитал  тут недавно коменты к статье, этот показался любопытным и вроде в тему.

Константинус.
------------------------------------------------------------
Из коментов к  статье Д. Орехова
2014-08-24
03:35
НМ:
Мне это мне сильно напомнило рассказ Вересаева, который все же был одним из лучших пушкинистов своего времени.
"В середине двадцатых годов существовало в Москве литературное общество "Звено". Один молодой пушкинист прочитал там доклад о Пушкине.
Докладчик серьёзнейшим образом доказывал, что Пушкин был большевиком чистейшей воды, без всякого даже уклона. Разнесли мы его жестоко. Поднимается беллетрист А. Ф. Насимович и говорит:
- Товарищи! Я очень удивлён нападками, которым тут подвергся докладчик. Всё, что он говорит о коммунизме Пушкина, настолько бесспорно, что об этом не может быть ни какого разговора. Конечно, Пушкин был чистейший большевик! Я только удивляюсь, что докладчик не привёл еще одной, главнейшей цитаты из Пушкина, которая сразу заставит умолкнуть всех возражателей. Вспомните, что сказал Пушкин: ОКТЯБРЬ УЖ НАСТУПИЛ...
"

© Викентий Вересаев. "Невыдуманные рассказы о прошлом"

Мораль сей басни действительно такова: "Пушкин такой писатель, что надёргав из него цитат, можно пытаться доказать, что угодно".
Хотите - православие, самодержавие, народность. Хотите - атеизм, тираноборчество, эротику.
А уж делать из Пушкина, ни разу не бывавшего за границей Российской Империи, "знатока" США и их пороков (в Америке тогда из всего Санкт-Петербурга в то время бывало, я думаю, человек 5-10, не больше) - это примерно как просить героя Никулина из "Бриллиантовой руки" прочитать лекцию "Нью-Йорк - город контрастов", где тот не бывал!.
Храни вас Господь.

0

6

ПУШКИН – ДУХОВНОЕ ПРОТИВОЯДИЕ
Джулиан Лоуэнфельд

Бывает, узнав, что я Пушкина перевожу, меня спрашивают – то с насмешкой, то с сочувствием: «Поэзия – вещь прекрасная, а кто квартплату за вас платить будет? Пушкин, что ли?» Многие удивляются, когда я отвечаю не шутя, что именно Пушкин. Потому что они думают так же, как и тот тележурналист, недавно с сомнением спросивший у меня: «Да разве актуален Пушкин сегодня?»
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…

Не хочется опускаться до рассуждений об «актуальности» вечной красоты, особенно перед теми, кому нужна лишь польза да прибыль во всем. Хочется сказать о другом. О том, что Пушкин – по-пифагорейски целитель, ведь пифагорейцы (как раз жрецы Единого Прекрасного) лечили больных не только зельями, а стихами, веря в целительную силу молитвенной поэзии. Но скажу, чем еще Пушкин «актуален»: Пушкин – Евангелие в стихах, духовное противоядие от окружающей нас пошлости и уныния. И Пушкин особенно нужен нам, «интеллигентам», так как он лечит самую неизлечимую болезнь интеллигентности – пессимизм.

«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует – все суета!» (Еккл. 1: 2).

Екклесиаст выражает то, что мы современным языком определяем как депрессия. Трагедия жуткая, когда мы не видим смысла в жизни. Древнейшее стихотворение мира, найденное при раскопках города Ур в Месопотамии, тому свидетель:

Несчастный современный человек!
Таскается один-одинешенек
По шумным улицам грязного города,
Голова у него раскалывается от едкой боли.
Он уже не слышит голос бога своего,
Поющего ему в тишине.

Несчастный современный человек – 5 тысяч лет тому назад! Что-нибудь изменилось? Только хуже стало! Из Шумерии духовному страдальцу уже прямая дорога через миллениумы, через того же Екклесиаста до ада Макбета Шекспира:

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».
Так тихими шагами жизнь ползет
К последней недописанной странице.
Оказывается, что все «вчера»
Нам сзади освещали путь к могиле.
Конец, конец, огарок догорел!
Жизнь – только тень, она – актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел –
И был таков. Жизнь – сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит.

Примерно к такому мучительному заключению приходит весь современный театр. Беккет, О’Нил, Жироду, Йонеско, Уильямс, Миллер, Ортон, Вампилов, Мэмет, Фо… Все они – гении пессимизма, все, как Сартр, доказывают как раз то, что и Блок нам объявил:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.

И обреченный Мандельштам нам передал грустный (хоть певучий) привет из Шумерии:

Я скажу тебе с последней прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой.

Уже в преддверии XXI века, жестоко отвергая даже мимолетное утешение поэзии, унылый гений современного британского театра Гарольд Пинтер злорадствовал с насмешкой: «Убери этот едкий бренди! Он смердит современной литературой» (из его пьесы «Измена»).

Понятно, почему у народа «брэнд» высокой литературы в целом падает. Народ духовно голодает при общественном перерождении веры в цинизм, надежды – в уныние и тепла любви – в «cool» равнодушие. Когда художников сменили «продюсеры» и эстетику сменили «рейтинги», само собой вино поэзии и музыки превращается в духовную «кока-колу», ибо мысли только о «цене» обесценивают искусство. Как амазонские бабочки в «Красной книге», духовность и тонкость редеют, а плодятся, как вирусы, пошлость и наглость. Все это мы чувствуем и… увы! видите, я тоже жалуюсь. К скоро ожидаемому концу обитаемого света мы все давным-давно готовы.

Но все-таки грех нам бессвязно «ныть», когда жизнь у нас одна! Пушкин заметил: «Говорят, что несчастье – хорошая школа. Может быть, но счастье – лучший университет». Физика почти доказала уже, что мысль – материальна. «В начале было Слово». Искусство сотворяет – а не только отражает мир. Лермонтов писал:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,
Такая пустая и глупая шутка.

Но нельзя смотреть на жизнь только «с холодным вниманием вокруг», не то мы сами охолодим нашу жизнь. (Мне иногда думается, что весь феномен глобального потепления – последствие не только выхлопов углекислого газа и метана, но и плод духовного похолодания. Быть может, продолжение всей нашей жизни на планете Земля истинно зависит от возможности нашего скорейшего перехода от «мудрости» разумной депрессии к «глупости» искреннего сердечного тепла и веры.) Нужно, как Пушкин, смотреть на жизнь с теплым вниманием вокруг:

Вся комната янтарным блеском
Озарена! Веселым треском
Трещит затопленная печь…

В VIII главе «Евгения Онегина» герой, удрученный холодностью Татьяны, вдруг начинает читать:

И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.

Призвание художника – учить нас видеть духовными глазами, понимать не только умом, а душой. Иначе:

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен.

Ныне в заботах «суетного света» про священное призвание искусства, конечно, забыто. Угождая самым низменным вкусам, продюсеры современных «шоу» и «блокбастеров» кино и ТВ чувствуют себя вынужденными ограничивать безвкусицу и святотатство лишь только бюджетом. Они думают: к чему духовность, когда «время – деньги», когда якобы нам нужны лишь шок да шик и негласное кредо делового и политического мира: «не пойман – не вор»? Ответ словами Пушкина: «Цель искусства – не какая-то польза, а созидание прекрасного…»

«Правда» обыденной жизни, быта, «фактов» и «новостей» – это всего лишь майя (иллюзия), как понималось уже в древних санскритских ведах. Над правдой есть Истина. А Истина в вере, в надежде, в любви.

Пушкин это понимал. Поэтому даже его холод греет:

Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный, –
Пора, красавица, проснись!
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!

В Пушкине уникально сочетается несказанное тепло его «всемирной отзывчивости русской души» (словами Достоевского) с восхитительной свободой мысли просвещенного западного интеллектуала. «Я по совести исполнил долг историка: я изыскивал истину с усердием и изучал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей».

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними.

«Иная, лучшая свобода» Пушкина равно пугает и радикалов, и консерваторов. Они ведь вечно между собой борются беспощадно «за правду». А Пушкину дороже милосердие, дороже Истина, поэтому «Бог с ними»…

Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
– Вот счастье! вот права…

Конечно, Пушкин прекрасно понимал трагизм жизни. Он же сказал: «Боже! Как грустна наша Россия!» И все-таки Пушкин остался светлым гением.

Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Екклесиаст учил, что «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». А Пушкин – мудрец даже в шаловливости своей, доказывая нам порой, что жизнь слишком важна, чтобы ее принимать всерьез. Ибо самый страшный из всех грехов – гордыня. У Пушкина тот, кто по жизни модный «всезнайка»-пессимист, вечно пронизанный цинизмом, холодом и равнодушием, – не кто иной, как демон.

В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия –
И взоры дев, и шум дубровы,
И ночью пенье соловья, –
Когда возвышенные чувства,
Свобода, слава и любовь
И вдохновенные искусства
Так сильно волновали кровь, –
Часы надежд и наслаждений
Тоской внезапной осеня,
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел –
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.

Пушкин, напротив, пропитан верой божественного наследия, дерзнул даже молиться:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

Вот чем Пушкин «актуален». Вот почему в каждом из нас должен сохраниться наш живой Пушкин, чтобы каждый из нас мог в себе хранить тайную, истинную свободу, повторяя себе:

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит.
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Джулиан Лоуэнфельд

6 июня 2012 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/54058.htm

+1

7

ПУШКИН В РОЛИ МИНИСТРА ОБРАЗОВАНИЯ

   
Весну и лето 1826 года Пушкин провел в ссылке в Михайловском. А осенью был неожиданно вызван в Санкт-Петербург на аудиенцию к императору. Едучи в столицу, поэт терялся в догадках, зачем его вызывают: то ли решили простить, то ли будут судить следом за декабристами. В Петербурге между Пушкиным и Николаем I состоялся известный разговор, вошедший во все учебники литературы. Но одна из подробностей этой беседы до сих пор остается в тени истории. Касаясь различных тем, император как бы между прочим попросил поэта составить небольшой обзор постановки дела просвещения в России и необходимости его преобразования, намекнув, что это не только его личная просьба, но и первое после ссылки государственное поручение. Пушкин не посмел отказаться, а вскоре вновь уехал к себе в деревню. Там в ноябре 1826 года и была создана записка «О народном воспитании», в начале декабря поданная царю.
При жизни поэта текст записки никогда не издавался и был обнаружен и опубликован только известным русским библиографом П.И. Бартеневым в 1884 году в сборнике «Девятнадцатый век» (т. 2, М., 1884). С тех пор записка неоднократно переиздавалась, включенная во все академические собрания сочинений Пушкина, одним из которых мы и воспользовались (Пушкин А.С. ПСС, т.VII, М.,1958 с. 42-49). Но историки всех мастей от литературы до педагогики почему-то всегда старались либо обойти этот документ, либо поставить его в печать почти без комментария. Между тем, записка довольно интересна и, в своем роде, даже поучительна.

Удивительна, прежде всего, ситуация, в которой оказался автор. Вчерашнему опальному поэту и вольнодумцу власть поручает составить проект возможной реформы (или контрреформы?) системы просвещения в России. Причем, заранее не ограничивают его ни сроками, ни формой проекта. Бенкендорф так и пишет Пушкину: «Вам предоставляется полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения» (с.660). Правда, Николай I и в этом случае остался верен себе, поручив параллельно составлять подобные проекты еще нескольким литераторам. Среди них был и Фаддей Булгарин, обливший грязью Царскосельский лицей, хотя в данном случае критика лицея была не только неоправданной, но и неуместной (ведь оттуда вышло всего лишь двое декабристов). Дошла до нас также «Записка о недостатках нынешнего воспитания российского дворянства» графа И.О. Витта, расследовавшего заговор Южного общества декабристов. Но из всех известных сегодня проектов царь отметил именно пушкинский. Об этом можно судить хотя бы по специально составленному письменному отзыву Бенкендорфа (сам Николай отозвался устно).

Но о последствиях речь впереди, а пока вчерашний ссыльный, вдруг ставший заочным судьей множества недавно сосланных друзей, поставлен перед тяжелой задачей: сослужить пользу Отечеству, не замарав при этом своей чести и не оскорбив доброго имени своих ближних.

Год спустя Пушкин писал своему приятелю Вульфу: «Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете [о народном воспитании А.Е.]. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро» (с.661). Некоторые исследователи видят здесь скрытое желание смягчить участь высланных и разжалованных в солдаты друзей. Вряд ли. Если у поэта и были какие-то надежды на этот счет, то после официально объявленного приговора по делу о восстании 14 декабря они должны были исчезнуть. Торжественная церемония лишения гражданских прав, первая смертная казнь в России со времен Пугачева, вторичное повешение сорвавшихся, все это указывало на невозможность каких-то уступок со стороны власти.

Итак, друзьям уже не помочь. Но Пушкин все-таки берется за порученное ему дело и начинает свою записку яркой почти обличительной характеристикой политической обстановки в России: «Последние происшествия обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения» (с.42). Это ни в коем случае не обычный придворный верноподданный оборот, не фигура речи. При всем горячем личном участии в судьбах декабристов, Пушкин признает, что его друзья во многом были не правы, а значит, был не прав и он сам. Но причиной этих «преступных заблуждений» является не избыток, а недостаток просвещения. Тот же недостаток может послужить причиной организации новых тайных обществ и кровавых выступлений. Тем более что «братья, друзья, товарищи», «люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков», остались на свободе (здесь поэт намекает и на самого себя). Правда, Пушкин надеется, что если они уже не «образумились», то вскоре «успокоятся временем и размышлением» (с. 43).

И все же, если правительство действительно не хочет новой общественной оппозиции, то оно, в первую очередь, должно не искать бунтовщиков, а предотвращать их появление. России «надлежит защитить новое, возрастающее поколение, еще не наученное никаким опытом и которое скоро явится на поприще жизни со всею пылкостью первой молодости, со всем ее восторгом и готовностию принимать всякие впечатления» (с.43). В этих строчках слышится не только патетический призыв к трону, но и тяжелое предчувствие судьбы поколения 30-40-х годов XIX века.

Знаменитые «люди сороковых годов», обитатели дворянских гнезд и столичных салонов, славянофилы и западники, философы, романтики, «лишние люди». Они еще только-только выходят в свет, размышляющие серьезнее и образованные лучше большинства своих предшественников, а Пушкин уже ощущает, что и эти «скучные молодые люди» в России никому не понадобятся. Еще одно потерянное поколение в бесконечной цепи, связь между звеньями которой распалась уже во времена Петра I. Историческая преемственность нарушена. Дети обижены на родителей. Родители подозрительно косятся на детей. Так значит, дело не во вражеской политической пропаганде. Значит, «не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего Отечества; воспитание или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла» (с.43).

Извлечь этот корень до конца не под силу даже правительству. Пушкин пытается, по крайней мере, выявить негативные стороны воспитания его современников, людей декабристского круга. Главным упущением он, как это ни кажется удивительным, считает домашнее воспитание. Превознесенный столь многими мемуаристами конца XVIII -начала XIX века русский усадебный быт не находит у поэта решительно никакого сочувствия. «В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное: ребенок окружен одними холопами, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести» (с.44). Кстати, отголосок такого отношения к дворянской семье и ее духу можно найти и во многих повестях Пушкина («Капитанская дочка», «Дубровский»). В «Дубровском» автор даже обостряет проблему воспитания, рисуя резкий контраст между просвещенным на казенный счет Владимиром и местными помещиками, погрязшими в патриархальности. Итак, «нечего колебаться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное» (с. 45).

Под частным воспитанием Пушкин подразумевает и многочисленные городские пансионы, и заграничных учителей. Причем, по его мнению, нет нужды запрещать ту или иную форму образования официально. Достаточно «опутать его одними невыгодами». «Таким образом, уничтожив или, по крайней мере, сильно затруднив воспитание частное, правительству легко будет заняться улучшением воспитания общественного» (с. 46).

Как же Пушкин предлагает правительству улучшать общественное воспитание в России? Во-первых, за счет увеличения продолжительности обучения. В гимназиях, лицеях и пансионах при университетах он предлагает продлить его не менее чем на три года (сам поэт учился в Царском Селе шесть лет), прекрасно понимая, что родители учащихся не согласятся с подобной мерой, если не прибавить чины при выпуске. Вообще, отношение Пушкина к искусственно выстроенной бюрократической иерархии, к чинам, которые «сделались страстию русского народа», еще непримиримей, чем к дворянской семейственности. Прямо в тексте записки он предлагает полное «уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских)» (с.44), как будто забывая, что его проект обращен не только к помазаннику Божьему, но и к главному чиновнику России. Однако тут же спохватывается и предлагает использовать всеобщий карьеризм в государственных целях: «Увлечь все юношество в общественные заведения, подчиненные надзору правительства… его там удержать, дать ему время перекипеть, обогатиться познаниями, созреть в тишине училищ, а не в шумной праздности казарм» (с.44). Наградой за терпение должно стать внеочередное повышение в чине. И наоборот, лицам, воспитанным вне государственной системы, карьерное продвижение должно быть затруднено.

Остается еще одна лазейка для «частников» – система экзаменов на государственные должности, принятая в царствование Александра I для того, чтобы отобрать самых способных кандидатов на должностные места. Мера, по мнению Пушкина, «слишком демократическая и ошибочная». Введенный с целью найти талантливых, экзамен в России стал находкой для богатых и «сделался новой отраслию промышленности для профессоров» (с.45). В результате экзаменационная система, подобно плохой таможенной заставе, «пропускает за деньги тех, которые не умели проехать стороной», а самые светлые головы пушкинского поколения повернули свою дорогу в военную службу, разочаровавшись в возможности честной гражданской карьеры. Выход один – «уничтожить экзамены» на государственные должности и все связанные с ними выгоды. Только так можно будет прекратить приток бесконтрольно образованных и продажных сотрудников в госаппарат, заодно помирившись со старыми чиновниками. Хочешь служить – обучайся в государственном училище, иначе никаких льгот.

Содержание процесса обучения раскрывается в записке довольно расплывчато. Известно, что сам Пушкин в Лицее учился неважно. Классные часы просто отсиживал, а большая часть свободного времени у него уже тогда уходила на сочинение стихов и дружеские пирушки. Только к российской поэзии, французской словесности и фехтованию он относился с видимым почтением. По всем остальным предметам его старание оценивалось, в лучшем случае, «посредственно». Преподаватели и директор смотрели на все это сквозь пальцы: талант растет.

Многие одноклассники поэта постигали науки куда усердней. Среди них – не только будущие министры Российской Империи Модест Корф и Александр Горчаков, но и некоторые декабристы: Кюхельбекер, Пущин. У Кюхельбекера от продолжительных занятий даже испортилось зрение. Он, кстати, тоже занимался сочинительством. Как и лучший друг Пушкина, Антон Дельвиг, издававший журнал «Лицейские мудрецы». Как видим, поэтов в пушкинском классе было предостаточно. Однако читать торжественную оду перед государственной экзаменационной комиссией во главе с министром просвещения Разумовским и поэтом Державиным доверили все-таки Пушкину. Министр аплодировал. Державин прослезился, публично признав за юношей высокое поэтическое дарование.

Одним словом, ни преподаватели, ни государственные чиновники благословенной александровской поры не видели в художественном творчестве учащихся ничего дурного, и ни ограничивать, ни специально контролировать его не пытались. А ведь Пушкин писал в лицейские годы не только «Воспоминания в Царском Селе», но и религиозные пародии, и эпиграммы на государя. Какую же оценку собственной юности представляет поэт на рассмотрение нового самодержца?

«Во всех почти училищах дети занимаются литературою, составляют общества, даже печатают сочинения свои в светских журналах. Все это отвлекает от учения, приучает детей к мелочным успехам и ограничивает идеи, уже и без того слишком у нас ограниченные» (с.47).

Что это: ядовитая насмешка над собственной юностью? Позднее сожаление о собственном упущенном для учебы времени? Или же твердое убеждение, основа для той системы образования, в которой поэт хотел бы видеть воспитанными своих детей? Во всяком случае, нельзя обходить это высказывание Пушкина, представляя его чем-то вроде вынужденной лести III-му отделению, или попыткой оправдать перед Николаем I свое прошлое вольнодумство, ссылками на «плохое воспитание». Тем более что эта мысль встречается в записке не один раз.

Говоря о кадетских корпусах, находящихся «в самом гнусном запущении», Пушкин буквально требует «обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками» (с.46). Предлагая государственной системе образования «уничтожение телесных наказаний», поэт одновременно требует за найденную «похабную рукопись положить тягчайшее наказание» (интересно, какую кару он мог бы определить себе за скабрезную поэму «Монах», написанную в 13 лет?), «за возмутительную – исключение из училища» (с.46)! Правда, Пушкин немедленно оговаривается, что за всеми этими репрессиями не должно последовать гонений по службе. «Наказывать юношу или взрослого человека за вину отрока есть дело ужасное и, к несчастью, слишком у нас обыкновенное» (с.46).

Здесь виден и прямой намек поэта на собственную судьбу, и его горячая надежда на то, что с приходом нового государя все юношеские политические ошибки Пушкина и его уцелевших опальных друзей будут если не забыты, то, по крайней мере, прощены. Надежда наивная, но, в целом, небезосновательная. Ведь Николай не только возвратил его из ссылки, но и, оставив без последствий все прежние связи с декабристами, освободил от цензуры и сразу же поручил составить важный правительственный проект. К чести императора, надо заметить, что он до самой смерти Пушкина ни словом, ни намеком не возвращал поэта к событиям прежнего царствования.

Однако в отношении всех прочих «государственных преступников» этот принцип действовал с точностью до наоборот. Всякий однажды уличенный или даже заподозренный в крамоле всю последующую жизнь был вынужден оправдываться и демонстрировать правительству свою преданность. Если же однажды оступившийся ценил свою честь и не желал ежеминутно «прислуживаться», он естественным путем пополнял ряды «неблагонадежных». При этом такие убежденные революционеры и атеисты, как Герцен или Бакунин, оказывались в равном положении со свободомыслящим христианином Хомяковым, государственником Тютчевым или просто аполитичным, но болезненно самолюбивым Лермонтовым.

А примирить их с властью было некому. В Древней Руси такого рода конфликты улаживала Церковь, но в начале XIX века ее деятельность была фактически парализована. Монастырская трудовая и мирская книжная традиция подготовки духовенства в предыдущем столетии вырваны с корнем. Место духовных школ и старцев заняли стандартные латинизированные семинарии. «Преобразование семинарий, рассадника нашего духовенства, как дело высшей государственной важности, требует полного особенного рассмотрения» (с.47). Всего одна фраза, а сколько будущих проблем за ней стоит. Кризис семинарского образования породил не только множество равнодушных и безграмотных священников, но и подготовил массовое отступничество лучших сыновей русского духовенства. Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев и так далее… вплоть до Сталина. Пушкин, еще не видя их, предупреждает власти: разночинцы из духовных – это вам не прекраснодушные дворянские революционеры. В своей наследственной пламенной вере в светлое будущее они будут готовы на все и ни с какими жертвами не посчитаются. Исправлять духовные учебные заведения правительство и Синод стали только в 80-х годах XIX века, а ведь можно было начать в конце 20-х.

Критикуя поверхностность александровской школы, Пушкин бросает несколько камней и в огород своего «конкурента» графа Уварова, будущего министра просвещения, заложившего основы классического гимназического образования в России. Уже в 1826 году шестилетнее изучение французского языка кажется ему чрезмерным, а латынь и греческий – непозволительной роскошью для средней государственной школы. (А ведь эти предметы окончательно будут закреплены в гимназии только школьной реформой Дмитрия Толстого в 1870 году!) Одновременно Пушкин обращает внимание на слабое преподавание общественных наук в классической школьной системе. «Преподавание прав, политическая история по новейшей системе Сея и Сисмонди, статистика» – все эти предметы так и не найдут себе места в учебных планах школ вплоть до начала 90-х годов нашего века.

Преподаванию истории поэт отводит особое место. В его годы этот предмет в России только-только приблизился к уровню научной дисциплины. Нравоучительные трактаты XVIII века дышали эмоциями и морализаторством. Сочувствие монархии, сочувствие республике, сочувствие революции выбор был небогат. По мнению Пушкина, ребенку совершенно незачем с самого начала навязывать какую-то определенную точку зрения на события или делать из них односторонние выводы. «История в первые годы учения должна быть голым хронологическим рассказом происшествий, безо всяких нравственных или политических рассуждений» (с.48). Зато в старших классах уже «можно будет с хладнокровием показать разницу духа народов», зато уж при этом «не хитрить, не искажать» при случае и республиканских рассуждений. Дать учащимся понять, почему республика была возможна и прилична в Древнем Риме и нереальна в России XIX века.

Но для того, чтобы доказать это, мало одних поучений. «Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину», чей труд «есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека» (с.48) (кстати, это, пожалуй, единственная общеизвестная пушкинская цитата из записки, обычно ее приводят без указания на источник).

«Россия слишком мало известна русским, сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр». Чтобы сказать такое, выпускнику лицея по кличке «Француз» нужно было оставить за плечами почти десять лет скитаний по стране, две ссылки, путешествия, службу в разных ведомствах… Это еще только через двадцать лет вождь славянофилов Алексей Хомяков скажет горько: «Принадлежать народу – значит с полною разумною волею сознавать и любить нравственный и духовный закон, проявлявшийся в его историческом развитии. Мы России не знаем». В двадцатые же годы на подобные высказывания не обращают внимания ни заговорщики, добивающиеся народной свободы, ни власти, эту свободу сдерживающие.

Итог пушкинской записки «О народном воспитании» более витиеват, чем содержателен. Поэт видимо предчувствует, что его не услышат, а если и услышат, то делу просвещения все равно не дадут надлежащего хода. Он сдержанно извиняется за все рассыпанные в тексте дерзости (хотя, заметим, все же не правит его набело) и всеподданнейше просит Его Величество «позволить повергнуть пред ним мысли, касательно предметов более близких и знакомых» (с.49). Вряд ли отзовется Николай. Да, скорее всего, не отзовется.

Отозвался. Как Пушкин через год коротко напишет Вульфу: «Мне вымыли голову». Бенкендорфу поручено было передать поэту, что принятое им правило, «будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия» (с.660). Просвещению «неопытному, безнравственному и бесполезному» в записке нужно было предпочесть не зрелое, нравственное и полезное, но «прилежное служение и усердие» (с.661). Одним словом, неправильный у сочинителя фундамент для государственного здания. Слишком зыбкий, гарнизонный устав надежнее. «Впрочем, рассуждения ваши заключают в себе много полезных истин», спешит оговориться вслед за императором его подчиненный.

Кое-что Николай I действительно принял к сведению. Например, совет «физически преобразовать» кадетские корпуса. О злоключениях учащихся в одном из них читатели могут прочесть замечательную повесть Николая Лескова «Кадетский монастырь». По части наказаний пушкинская программа была даже перевыполнена. Сочинявшему прозой давали 20 розог. Стихотворцу – 40 (в память о выпускнике-поэте Рылееве). Правда, пособие по истории составляло всего 20 страничек, а стену с важнейшими историческими датами велено было закрасить. Но это мелочи, в сравнении с новой стобалльной системой оценок по поведению и отдачей провинившихся детей в солдаты.

Частное воспитание, путем наступления на дворянскую семью, тоже удалось существенно ограничить. Через три десятилетия Алексей Хомяков будет столь же рьяно отстаивать преимущества семейного воспитания в своем проекте «Об общественном воспитании в России». А пока тишина. Записку оказались не готовы принять ни общество, ни царь. К 1855 году среди «недовольных» режимом оказалась почти вся мыслящая Россия. Пушкин за 30 лет до этого не только раскрыл образовательные корни восстания на Сенатской площади, но и довольно точно предсказал механизм формирования новой антиправительственной оппозиции в 30-50-х годах XIX века. Николай не внял ни советам, ни предупреждениям поэта, русское просвещенное общество, в свою очередь, не сделало должных выводов из декабристского мятежа…

Артемий Ермаков

11 февраля 2011 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/44697.htm

+1

8

Konstantinys2,

Плусы за фсе материалы)))))))))))))))))))

0

9

О СЛАВЯНОФИЛЬСТВЕ ПУШКИНА
Юрий Лощиц

Пушкиноведение советских десятилетий методично замалчивало в пушкинском наследии его православное содержание, его русскость, его славянский дух.
Сама постановка вопроса о славянофильстве Александра Сергеевича Пушкина может показаться неучтивой, даже агрессивной по отношению к укоренённой в пушкиноведении традиции говорить о просвещённом европеизме поэта. Да и по отношению к общеизвестному высказыванию Достоевского о «всемирной отзывчивости» Пушкина. Действительно, "всемирная отзывчивость" трудно согласуется с преобладающим и по сей день представлением о славянофильстве как о доктрине этнической замкнутости. Сам же поэт неоднократно свидетельствует о своей распахнутости всему миру, всем языкам и временам.
Можно составить список упоминаемых им народов и племён, и перечень этот неумолимо разрастётся в этнологический словарь впечатляющего объёма. Пушкин поразительно любопытен по отношению к людям самых разных языковых семей и рас. Это у него в крови, любопытство прибывает по мере роста созерцаемого им собственного генеалогического древа. В конце концов, мы убеждаемся, что имеем тут дело с поистине царственным любопытством, как если бы поэт-царь в свою придворную читательскую челядь набирал не только "по всей Руси великой", а, говоря про "всяк сущий в ней язык", зрел в уме да и наяву уже целую землю, вселенную.

Но «всемирная отзывчивость» вовсе не есть распыление в беспредельном. Она предполагает устойчивый центр, рабочую меру отсчёта, наконец, иерархию ценностей. Продолжив цитату из «Памятника», мы тут же и увидим, что первым в перечне языков упомянут все же «гордый внук славян», а за ним уже «финн и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык»... То есть, перед нами не какая-то беспаспортная служба всему миру, не эхо, бесперебойно экранирующее любой звук. Эта «всемирная отзывчивость» изъясняется по-русски.

Ей нет нужды стесняться своего происхождения и своих естественных предпочтений.

Сегодня отовсюду слышен ропот об опасности превращения Пушкина в икону. Вполне справедливое опасение. Но тем более неуместны попытки канонизации общих мест пушкинистики двадцатого века.

Это в первую очередь касается нашей «домашней» пушкинистики, с её устойчивым предпочтением всего интернационального всему национальному. К примеру, в правилах такой пушкинистики до сих пор брезгливо относиться к стихотворению «Клеветникам России», укорять поэта в реакционности высказанных здесь политических мнений о славянском мире и о западноевропейских ненавистниках России. Даже нет смысла ссылаться на кого-либо из пушкинистов той формации. Здесь в течение многих советских десятилетий почти все были заодно в защите общегуманистических ценностей от «националиста» Пушкина. Так же как почти все были заодно в молчании или в снисходительной рассеянности, когда приходилось упираться глазами в пушкинские тексты, посвящённые славянскому миру. Никто как-то ни разу не заметил, даже скороговоркой, что славянская тема – одна из ведущих у Пушкина, одна из доминант всего его творчества. В гигантской по количеству названий пушкинской библиографии недавно ушедшего века мы не встретим, кажется, ни одной монографии или монументальной статьи, которая бы называлась «Пушкин и славянство», «Пушкин и славянский мир», "Славянская тема в творчестве Пушкина». Пушкинистика шарахалась от пушкинского славянолюбия как чёрт от ладана. В том числе, она сквозь зубы цедила о личных симпатиях, которые связывали поэта со славянофилами первого поколения – Хомяковым, Шевырёвым, братьями Киреевскими.

Конечно, строго говоря, педантически говоря, Пушкин не был (или не успел стать) единомышленником своих приятелей-славянофилов на доктринальном уровне. Но взаимоотношения прервались именно в час, когда поэт в наибольшей степени подошёл к осмыслению идеи-образа славянского всеединства (имеется в виду начатая им работа над «Словом о полку Игореве»). Какое-то уже обозначилось тогда в воздухе знаменательное решение для Пушкина: и в отношении к Петру I, к которому он, по мере знакомства о архивами, заметно охладевал, и в отношении к западническим передержкам Чаадаева, и в отношении к Западу вообще, и, наконец и во-первых, в отношении к православной домашней традиции («Отцы пустынники и жены непорочны...»).

Позволю тут себе одно сугубо личного свойства отступление. На последних курсах филологического факультета МГУ, в начале 60-х годов, я сильно увлекался поэзией и личностью Велимира Хлебникова (хотя диплом писал по творчеству Пушкина). Однажды меня пригласил к себе домой, для более подробного знакомства, известный тогда знаток русского литературного авангарда.

Наш с ним разговор о Хлебникове коснулся ранней смерти поэта, и я заметил собеседнику, что, может быть, несмотря на свои тридцать семь, Хлебников все же вовремя умер: никак ведь он не вписывался в царство нэпманов, тогдашних «молодчиков-купчиков»...

– Да, вы правы, – быстро отозвался собеседник. – Он именно вовремя умер. – И тут же добавил. – Так же, кстати, как и Пушкин вовремя умер... А то ведь мог стать... славянофилом. Всё к тому шло.

При этих его словах я как-то весь внутренне сжался: Пушкин… у-м-е-р? Это после лермонтовского «Погиб Поэт! – невольник чести… Убит! – к чему теперь рыданья… Его убийца хладнокровно нанёс удар…».

Оговорился мой собеседник, что ли? Или намеренно смягчил, на всякий случай, свой укор поэту, вовремя «умершему», да нет же, убитому! Убитому для того, чтобы не стал славянофилом?

Вот так поворот! Получается, что он сейчас приглашает меня в соавторы своего, по сути, приговора Пушкину, – ради того, чтобы тот не стал славянофилом. И как-то сразу до меня дошло, что если он говорит сейчас так доверительно и спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, то, значит, это не сиюминутное откровение. Значит, так по поводу Пушкина давно обдумано и определено. И, похоже, не одним им. Я не отвечал на это его «вовремя умер» слишком долго, да так и не ответил, и до него, думаю, дошло, что он не найдёт в молодом собеседнике соучастника. Разговор наш как-то скис и вскоре закончился. Мы никогда больше не встречались. (Если спросят, почему не называю имя собеседника, то ведь речь не о личности, а о тенденции, живучей, увы, и по сей день).

На ту пору я, к стыду своему, почти ничего не знал о сущности славянофильского учения. Кроме обязательного для нескольких поколений студентов-филологов минимума, состоявшего в том, что учение сие реакционно, ретроградно, консервативно, так что к нему и прикасаться-то нежелательно. И лишь много позже, лет через двадцать после той беседы, я вспомнил приговор своего собеседника Пушкину и подумал: а ведь он с этим своим приговором опоздал, промахнулся, как промахнулся и убийца Дантес. Потому что Пушкин уже был славянофилом. Все они, кто думали так же, как он, получается, проморгали Пушкина, Потому что Пушкин был славянофилом всегда, всю свою жизнь, начиная с «Воспоминаний в Царском селе», с «Руслана и Людмилы», со стихотворения «Дочери Карагеоргия», с замысла поэм о Вадиме и Мстиславе. Так и пошло дальше – через украинофильство Пушкина, через его «Полтаву», через дружбу с Мицкевичем, через покровительство Гоголю, через «Песни западных славян». Пушкин всю жизнь был природным славянофилом, какими были до него митрополит Иларион и Кирилл Туровский, автор «Слова о полку Игореве» и Епифаний Премудрый, протопоп Аввакум и Тредиаковский, Ломоносов и Державин, какими были при нём, Пушкине, и после него Рылеев, Грибоедов, Александр Одоевский, Языков, Дельвиг, Даль, Лермонтов, Тютчев, Некрасов... Русский поэт, если только он не открещивается от своего природного естества, не может не быть славянофилом. Это естественное славянофильство, такое же всенепременное, как воздух, как кровь в жилах.

Это славянофильство не деклараций, манифестов и доктрин, а живого, подвижного, образного мирочувствия. Славянофильство духовных прозрений, пророческих предчувствий, а не интеллектуалъных конструкций.

Нельзя не обратить внимания на то, что пророческое начало в творчестве Пушкина заметнее всего именно в его славянской тематике. Здесь поэт закладывает сюжеты и коллизии, которые вдруг обнаружат свою горячую, воспаленную злободневность через сто и более лет. Разве иудин грех измены внутри славянской семьи (поэма «Полтава») не проступил сегодня снова в выходках самостийных президентов Украины, в церковном отщепенстве, в том, что на десятигривенной купюре новейшие мазепинцы намалевали парсуну гетмана-предателя? Разве гражданская и духовная доблесть архиепископа Георгия Конисского в защите народа белорусского от посягательств с Запада, так восхитившая когда-то Пушкина, не служит и сегодня образцом верности славянскому миру? И разве не современен укор, высказанный в стихотворении «Он между нами жил...» польскому поэту, ещё недавно другу?

Поэтическое пророчество, в отличие от предсказаний с календарными претензиями, как правило, не метит в какую-то определённую дату. Оно по духу ближе завещанию или заповеди на все времена. Таково пушкинское пророчество о славянской семье, о старом славянском споре, который нужно и можно решить только в семейном кругу, без постороннего вмешательства. Эта семейная мысль широко разлита буквально по всем творениям поэта, объединенным славянской темой. Она центральна и для «Полтавы», и для стихотворения об Адаме Мицкевиче, она звучит поистине программно в стихотворении «Клеветникам России», в «Песнях западных славян».

Пушкиноведение советских десятилетий методично замалчивало в пушкинском наследии его православное содержание, его русскость, его славянский дух. Особое старание было приложено к таким шедеврам поэтической публицистики как «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», а заодно и к «Песням западных славян». Если в связи с первыми двумя стихотворениями Пушкину, как уже было сказано, инкриминировалась реакционность, даже великодержавный шовинизм (несмотря на восторженный отзыв П. Чаадаева: «Вот, наконец, вы — национальный поэт; вы, угадали, наконец, свое призвание»... «Стихотворение к врагам России в особенности изумительно; это говорю я вам. В нем больше мыслей, чем их было высказано и осуществлено за последние сто лет в этой стране»... «вот, наконец, явился наш Дант...»), то по отношению к «Песням западных славян» широко применялась тактика иронических ухмылок. Пушкин, мол, попал тут впросак, приняв за подлинные сербские песни ловкую мистификацию Проспера Мериме, вышедшую в Париже в 1827 году, под названием La Guzla... (Гузла, или Сборник иллирийских стихотворений, собранных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине). Промах поэта не извиняло-де и то, что в предисловии к «Песням...» он огораживал себя мнением Мицкевича: «Поэт Мицкевич, критик зоркий и тонкий и знаток в славянской поэзии, не усумнился в подлинности сих песен, а какой-то ученый немец написал о них пространную диссертацию».

Нет, поэт вовсе не думает извиняться за мнимый промах. Более того, он в предисловии даёт высокую оценку изобретателю «странных сих песен» Просперу Мериме: "острый и оригинальный писатель, автор... произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы». А фактом переложения на русский почти дюжины песен из «Гузлы» даёт высокую оценку и их содержанию. Кроме того, он добавляет в свод «Песен...» два собственных стихотворения на сюжеты из современной сербской истории: «Песня о Георгии Черном» (то есть, о вожде первого сербского восстания против османского ига Карагеорги) и «Воевода Милош» (вождь второго восстания). Наконец, добавляет сюда же и два перевода, сделанных на основе фольклорных публикаций сербского просветителя Вука Караджича. В итоге в «Песнях западных славян» все составляющие, несмотря на свою разнородность и разновременность, так гармонично согласованы, так дополняют, взаимонасыщают друг друга, что собирается в итоге совершенно органичный поэтический образ всего славянского мира, а не только «западного» (либо, что было бы географически точнее, южного).

О жизненности этого пушкинского образа говорит страшная достоверность исторических прозрений, наполняющих «Песни...», прозрений, уже востребованных и подтверждённых жестокой явью XX и самого начала XXI веков. Залитая кровью «по щиколотку» православная церковь в «Видении короля», – что это как не сербские храмы, в которых во время Второй мировой войны хорватские и мусульманские усташи устраивали массовые заклания местного православного населения?

Жуткий вурдалак в балладе «Марко Якубович», – что это как не зловещее видение «нового мирового порядка», устроившего под самый конец XX века образцово-показательное кровопускание рассеченному неправедными границами сербскому народу?

И разве не к нынешним Сербам, насильственно вытесненным из своего прародительского Косово обращается пушкинский воевода Милош:

Долго ль вам мирволить янычарам?
Долго ль вам терпеть оплеухи?

Хочу повторить, славянская тема в творчестве Александра Пушкина ещё ждёт своего будущего исследователя. В такой чаемой суммирующей работе отдельными главами могли бы стать творческое соревнование малороссийских сюжетов у Пушкина и Рылеева, не убывающий с годами интерес поэта к словарным и филологическим публикациям серба Вука Караджича, драматические подробности взаимоотношений Пушкина с Мицкевичем, классификация обширной славянской составляющей в личной библиотеке поэта, наконец, и богатейшая рефлексия его произведений в творчестве известных поэтов и прозаиков XIX века, принадлежащих к разным славянским народам Европы.

Могут сказать: уж сейчас-то время самое неблагоприятное для таких обязывающих исследований. Не скажу про время. Сам Пушкин благоприятен всегда.

Юрий Лощиц

Столетие.Ru

8 июня 2009 г.

http://www.pravoslavie.ru/smi/37511.htm

0


Вы здесь » Россия - Запад » ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ XIX в. » Пушкин и современностьь.