Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » #ВОЕННЫЕ АРХИВЫ » Люди и война 1941-1945г.


Люди и война 1941-1945г.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Эвакуация: приказа выжить самостоятельно не поступало.

Автор Полина Ефимова

Стремительное продвижение фашистских войск и жестокая политика тотального уничтожения населения на оккупированной территории вынуждали людей к массовому бегству на восток, в тыл. В первую очередь приход оккупантов означал риск для жизни коммунистов, советских и партийных работников, членов семей офицерского и рядового состава Красной армии, евреев. Эвакуация имела решающее значение для их выживания. Враг оккупировал часть территории СССР, на которой до войны проживало около 85 миллиона человек, тогда как эвакуироваться сумело в советский тыл около 12 миллионов человек.

"За" и "против"

Часть населения не хотела покидать родные места потому, что не могла обеспечить проживание своих родных из-за отсутствия средств, а также из-за моральных соображений. Вспоминает Н. Семпер: "Для нашей семьи бездомность страшнее всяких налётов — решили остаться в родной Москве" (Семпер. Портреты и пейзажи. Частные воспоминания о 20-м веке. 1997. С. 107). Пожилые люди считали, что не могут вынести тягот эвакуации.

Вот как воспринял приказ эвакуировать завод его директор В.П. Курганов: "Это сообщение ошеломило нас. Ведь в предвоенные годы мы твёрдо усвоили: советские вооружённые силы не допустят вторжения врага на нашу землю. Кто бы на нас ни напал, мы будем громить противника на его территории (В.П. Курганов. Так рождался Уралхиммаш. Свердловск, 1973).

Иногда люди недооценивали опасность возможного оккупационного режима. Например, в представлении некоторых пожилых людей немцы оставались примерно такими же обычными вояками, какими они были в годы Первой мировой войне. М.М. Литичевский вспоминает долгие споры между отцом и дедом: "День и ночь через город шли беженцы. Дед каждый день приводил их домой и расспрашивал. Дед пережил оккупацию немцев в Первую мировую войну и говорил о них как о цивилизованной нации. Но беженцы рассказывали страшные вещи. Отец настаивал на эвакуации. Мы уехали с оборудованием завода предпоследним эшелоном".

Арест за самопроизвольную эвакуацию

Нередко эвакуация не разрешалась семьям рабочих и служащих, вывозившихся вместе с предприятиями и учреждениями. Помощь в эвакуации своей семье в некоторых случаях считалась нарушением трудовой дисциплины. В этой ситуации людям предстояло сделать выбор между возможным наказанием и жизнью своих близких. Так, в октябре 1941 года из рядов партии был исключён Г.Э. Зухер за то, что, эвакуируясь с заводом, вывез в тыл свою семью. Арестом на 10 суток с исполнением служебных обязанностей и удержанием 50 процентов от зарплаты был наказан военный юрист 3-го ранга П.Б. Фих за самовольное сопровождение в эвакуацию своей семьи. Наказания с учётом военной обстановки были не очень серьезными, скорее показательными.

Дорога в эвакуацию стала тяжёлым испытанием, потребовавшим дополнительных усилий по обеспечению выживания. Вот как описывает эвакуацию из Ленинграда в Челябинск рабочий Кировского завода В. Гусев: "Наш эшелон двигался до Челябинска 29 суток. Мы больше стояли, чем ехали. Морозы всё усиливались. Скоро продовольствие кончилось, и, когда поезд стоял, мы разбредались в поисках еды порой за 5-7 километров от железной дороги".

Иллюзии эвакуированных

Проезжая незнакомые города и посёлки, важно было приложить усилия для выбора места жительства в условиях эвакуации (высадка в населённых пунктах центральных районов России часто приводила к необходимости вторичной эвакуации летом 1942 года). Но всё это касалось неорганизованного потока беженцев, так как сотрудники, ехавшие в эвакуацию с промышленным предприятием или учреждением, следовали в определённым пункт назначения. Самовольные высадки расценивались как дезертирство.

У многих беженцев существовала иллюзия, что в советской Азии будет тепло, сытно и гостеприимно. Урал, а тем более Сибирь страшили суровым климатом и угрюмыми жителями. В итоге прибывших в Среднюю Азию в огромном количестве беженцев невозможно было обеспечить ни продовольствием, ни работой.

В условиях военного лихолетья помощь родственников или знакомых, проживающих в восточных регионах страны, а также общение эвакуированных между собой и взаимопомощь стали основой для выживания. Эвакуированные писатели и художники вспоминали, что часто от голода и холода их в эвакуации спасали "собратья по перу и кисти". Эвакуированные евреи получали помощь от представителей местной еврейской этнической диаспоры.

Вне всякого сомнения, уровень жизни рабочих и служащих, прибывших в эвакуацию со своими предприятиями и учреждениями, был выше, чем у остальной массы эвакуированных. Среди так называемого "неорганизованного" потока прибывшего в тыл населения в худшем положении находились эвакуированные из блокадного Ленинграда; люди, пережившие двойную, а то и тройную эвакуацию; беженцы из районов боевых действий.

В гораздо лучшем положении находились эвакуированные семьи сотрудников центральных учреждений, организаций и творческих союзов, а также жители Москвы и некоторых других городов, вывозившихся в тыл в менее тревожной обстановке. Например, 11 июля 1941 года в город Лысьева Пермского края прибыли 124 человека — семьи работников искусства из Москвы, для обустройства которых Музфонд перевёл 250 тысяч рублей (данные Пермского государственного архива новейшей истории. Ф. 105).

Определённое значение для благополучия людей имели время года, в которое проходила эвакуация и география их расселения. Легче приходилось семьям, прибывшим весной и летом, успевшим к зиме собрать урожай с огородов, заработать трудодни в колхозах. Многое зависело от места трудоустройства, поскольку нормы снабжения разделялись по четырём группам населения: рабочие, служащие, иждивенцы, дети в возрасте до 12 лет.

Переход к мирной жизни (конверсия производства и переход предприятий на выпуск товаров народного потребления, отмена карточной системы, расширение торговой сети и т.д.) оказал существенное положительное влияние на уровень жизни эвакуированных. Кроме того, по мере сокращения состоящего на учёте эваконаселения, увеличился объём помощи ему.

Государственный "опекун"

Исследователи положения эвакуированных сходятся во мнении, что сложилось две модели поведения. Первая — это социальное иждивенчество. Оно стало типичным для большинства жителей советского тыла в целом и для эваконаселения в частности. В силу особенностей геополитического положения России, государство исторически играло особую роль опекуна народа. Люди считали, что государство должно решать насущные проблемы их жизнедеятельности и стремились получить помощь в виде разного государственных выплат или льгот. Номенклатурные работники, попав в эвакуацию, зачастую сохраняли свой привилегированный статус. Это давало доступ к дефицитным товарам.

Интересна схема получения товаров и услуг, придуманная и осуществлённая группой столичных писателей, эвакуированных в Алма-Ату.

"В Союз писателей привозили иногда национальную реликвию — почти столетнего акына Джамбула, певца дружбы народов и советской власти. Его усаживали дремать в каком-нибудь укромном уголке во дворе, а в это время многочисленные секретари звонили по инстанциям, требуя от имени Джамбула разных насущных благ, к пример: "Джамбулу требуются двадцать пар лакированных сапог". Хотя Джамбул даже не говорил по-русски, его именем кормились как местные, так и эвакуированные "секретари" и "переводчики" (Е. Аксельрод. Казахстанская пурга. Воспоминания о детстве, опалённом огнём катастрофы).

Письмо И.В. Сталину

В обстановке всеобщего контроля большая часть населения относилась к категории "льготников". Получение официального статуса "эвакуированного" давало возможность получения продуктовых карточек (что было особенно актуально в сельской местности) и материальной помощи.

Для получения различных социальных льгот и выплат, как правило, необходимо было пройти длительную и утомительную бюрократическую процедуру: собрать многочисленные справки, отнести их в соответствующие инстанции и т.д. Это было связано со стоянием в очередях, ожидаем ответов. Всё это занимало очень много времени, поэтому оставался ещё один верный способ добиться положительно решения — написать свою жалобу "во власть".

Наибольший эффект давали жалобы мужьям в действующую армию или в Москву — руководителям партии и правительства. Жительница Курганской области Р.С. Чистякова, приняв эвакуированный из Курской области детский дом и отчаявшись достать фонды на питание и одежду, написала письмо председателю Государственного комитета обороны СССР И.В. Сталину: "Ровно через две недели детскому дому дали всё и даже больше, вплоть до американского шоколада" (из книги "Священная война". Великая Отечественная война в памяти фронтовиков и тружеников тыла. Курган, 2000 г.).

Как добыть угля

Вторая модель поведения, которую вычленили исследователи, — это стратегии выживания, связанные с уклонением от выполнения или прямым нарушением существовавших правовых норм. Обстановка тотального дефицита и общего снижения уровня жизни населения, вызванная военными обстоятельствами, ставила человека в пограничную ситуацию между должным и приемлемым поведением. Главный мотив — "выжить любой ценой". Некоторые деяния граждан, наказуемые с точки зрения закона, не считались преступными в общественном мнении. Сбор колосков или картофеля на колхозных полях, воровство торфа или угля с добывающих предприятий для отопления своего жилища и т.д.

Вспоминая о своих действиях, большинство людей объясняют их безысходностью: "Из-за холода "буржуйку" надо было топить круглосуточно, и часто угля не хватало. Нам приходилось идти на территорию ближайшего завода и оттуда таскать уголь в мешках и вёдрах. Для нас, детей (мне было в первый год войны пять лет, братику — три года), это было тяжёлым испытанием: мороз доходил до минус 35 градусов, дули сильные степные ветры. А снега был выше нашего роста. Но делали мы это потому, что было необходимо" (данные из книги Г. Канович "Лики во тьме. Эвакуация. Воспоминания о детстве, опалённом огнём катастрофы").

Продуктовая карточка первой категории, огородничество и старинные ремёсла

В условиях мобилизационной экономики заработная плата на госпредприятии была основным источником выживания. К тому же отсутствие официального трудоустройства без достаточно веских оснований грозило наказанием. Устройство на работу на предприятие оборонного значения повышало уровень жизни, поскольку работник получал продуктовую карточку первой категории, талоны на горячее питание в заводской столовой, возможность дополнительного снабжения в случае перевыполнения норм выработки. Прибывшие по организованной эвакуации с предприятиями или учреждениями сохраняли свой трудовой стаж и зарплату. Беженцы стремились как можно быстрее устроиться на работу.

Первое место по масштабам и значимости в структуре питания населения советского тыла применительно к военному периоду занимало огородничество. Не только селяне, но и население промышленных городов вскапывало и засеивало коллективные и индивидуальные огороды, выращивая различные овощи (преимущественно картофель).

Государство уже с 1942 года стало активно поддерживать и пропагандировать этот вид деятельности: бесплатно нарезались земельные участки, организовывалась вспашка земли, людям помогали семенами и инвентарём.

Вот, например, что вспоминает эвакуированный на Урал известный учёный, академик Е.О. Патон: "В холодное дождливое лето 1942 года немногие свободные вечера я проводил на огороде. Огороды были у всех сотрудников института, и осенью я вышел победителем в соревновании за лучший урожай" (Е.О. Патон. Воспоминания. Киев, 1955 г. С.250).

В условиях дефицита эвакуированные вспоминали старинные ремёсла и придумывали оригинальные поделки на продажу. Виктор Ваксман рассказывал: "Я плёл корзины и лапти, которые мы носили в соседнее татарское село Тавель и обменивали на салму (что-то вроде клёцок из жмыха)" (В. Ваксман. Воспоминания братьев Ваксманов. Эвакуация. Воспоминания о детстве, опалённом огнём катастрофы, С.129).

В эвакуации многое зависело от склада ума, характера, психологической устойчивости, а иногда и просто от везения человека.

http://topwar.ru/78844-evakuaciya-prika … upalo.html

Отредактировано Konstantinys2 (Пт, 17 Июл 2015 12:10:42)

0

2

Первый послевоенный сев в разрушенном посёлке

Автор Полина Ефимова

Занимаясь изучением военных событий, историки незаслуженно обходят стороной жизнь после оккупации. В Матвеевом Кургане на протяжении долгих месяцев шли ожесточённые кровопролитные бои. Посёлок был дважды оккупирован. Здесь сходились в смертельной схватке несколько фронтов. Но вот как дальше продолжалась здесь жизнь, рассказывают лишь районные архивы, небольшую часть которых сегодня публикуем.

В конце августа 1943 года Матвеев Курган перестал быть фронтовым населённым пунктом. Можно было начинать здесь мирную жизнь.

"Опустив головы, старики снимали шапки, женщины вытирали слёзы"

Несколько человек поделились своими воспоминаниями об этом страшном времени. Екатерина Григорьевна Добрица рассказала: "Там, где сейчас ПТУ, во время фронта стояли наши танки. Немцы всё время бомбили, старались их уничтожить. Бомбами пропахали несколько улиц — от Харьковской до Московской, как огород. Воронки были — в каждую можно дом поместить целиком". Надежда Петровна Саломащенко вспоминает: "Кругом был бурьян — в нём тропинки. Только по ним и можно было ходить, ведь кругом были мины. Знакомую бабушку уже после освобождения хоронили — подорвалась на мине в собственном огороде". Борис Тихонович Прилуцкий свидетельствовал: "Дома в посёлке все были разбиты, только в двух соседних хуторах немного домов осталось. Немцы с горы били, всё старались разбить, чтобы нашим солдатам остановиться негде было".

Воспоминания жителей дополняет очерк Михаила Никулина "Огни на Миусе". Известный донской журналист и писатель побывал в посёлке в 1943 и 1947 годах и изложил свои впечатления в очерке. Интересно, что в первый раз он приехал вместе с людьми, прибывшими из эвакуации. Для большинства местных жителей эвакуация была организована в близлежащие сёла, что не спасло их от оккупации. М.Н. Никулин пишет: "Люди шли медленной, утомлённой походкой, шли по улицам родного села, когда-то славившегося красивыми домами, садами, общественными постройками. Было село, а теперь его не стало. Улицы слились в одну дикую, вспаханную бомбами и снарядами пустошь, поросшую бурьяном, как жестокой и колючей бородой. В бурьяне беспрепятственно гулял ветер, посвистывая и клубя прогорклый пепел пожарищ.
Бурьян трещал под ногами бредущих с пожитками людей. Опустив головы, старики снимали шапки, женщины вытирали слёзы".

Но надо восстанавливать разрушенное хозяйство и обеспечивать нормальное проживание людей.

Особенно привлекает внимание решение исполкома "О сдаче населением трофейного и прочего государственного и общественного имущества". В документе говорилось: "Обязать всех граждан, взявших на сохранение военное имущество и имущество, принадлежащее государственно-хозяйственным органам и частным лицам (эвакуировавшимся из территории во время оккупации), всё трофейное имущество сдать на приёмные пункты сельсоветов не позднее 10 октября 1943 года. Граждане, не сдавшие оружие, при обнаружении имущества будут считаться как мародёры. К виновным будут применения меры военного времени".

Имуществом, подлежащим сдаче, были и вещи, которые оставили бежавшие немцы, и брошенный скот, бродившим по полям. В документе обращает на себя внимание строка, где говорится о возврате имущества частным лицам, вернувшимся из эвакуации, причём уточняется, что только "эвакуировавшимся из территории во время оккупации".

Жили в землянках и щелях

Мария Константиновна Киричкова, служившая медсестрой во фронтовом госпитале, вспоминает с горечью и удивлением те ужасные разрушения, которым подвёргся Матвеев Курган: "Я в 1944 году была зимой проездом в посёлке. Вышла из вагона. Вместо вокзала — руины, а в обычном вагончике расположилась касса и дежурный сидит. Гляжу кругом — зданий нет, снег кругом, кое-где торчат трубы от разбитых хат. И пошла я к родителям. Знала уже, что они на Харьковской улице поселились. Только я направление попутала и вместо севера от вокзала на юг пошла. Улиц нет никаких, деревьев нет, никаких примет. Брела, брела по снегу, а потом какой-то мужчина навстречу попался и рассказал, что я ушла в совершенно другую сторону. Пришлось возвращаться. Еле нашла родителей. Они заняли полуразрушенный дом. Им ещё повезло. Люди в 1944 году ещё жили в землянках, в щелях, вырытых на огородах, в погреба".

Восстановление означало тяжёлый труд, в основном ручной, почти бесплатный, без всяких машин и с очень небольшим количеством механизмов. Нужно было проявить лучшие качества человека — выносливость, трудолюбие, терпение, чтобы выдержать такие условия, не пасть духом, да ещё вести за собой других. Такие женщины жили и в Матвеевом Кургане.

Пшеницу женщины носили на плечах

Вспоминает Виктор Матвеевич Моисеенко: "Мимо нашего дома проходила дорога, по которой скот гнали с летнего пастбища. Идут доярки и поют. Громко, красиво! Песни пели и военные, и простые. Запевала Александра Смыкунова. И народ говорил: "Доярочки идут!" Тогда развлечений мало было, а песни эти народу грели душу. Ранней весной 1944 года стали разделять землю. Всё вручную, лошадей почти не было. Вручную таскали борону, сеяли. Очень много работали люди, в основном женщины. Организатором и активисткой была Фёкла Тимофеевна Кулакова. Когда получали в области весной 1944 года зерно для посева, женщины несли его на плечах, так как из-за сильной грязи ничем было не проехать. В овощной бригаде была главной Евдокия Захаровна Калугина. Она со своими огородницами летом почти дома не бывала. С рассвета на поля, по темноте — домой. А дома дети малые ждут. И как они управлялись?"

Женщины-трактористки и первый послевоенный сев

О трудных днях возрождения также можно узнать в очерке Н.Д. Беликова "У нас на Миусе": "Не такие люди живут на миусской земле, чтобы робеть перед трудностями. Слава о самоотверженности наших хлеборобов ещё до войны шагнула за пределы района. Приступив к восстановлению хозяйства, люди равнялись на Марфу Арсентьевну Королёву, которая ещё до войны слыла в Ростовской области мастером высоких урожаев, на рядовую колхозницу сельхозартели имени Октябрьской революции Ф.Т. Кулакову, первых трактористок Александру Михайловну Кириченко, Надежду Семёновну Литюк, Степаниду Карповну Мищенко, Пелагею Тихоновну Осипеко, Полину Никитину Возяко".

Дальше Беликов пишет о хозяйстве: "К первому послевоенному севу озимых культур матвеевокурганцы приступили с 36 лошадьми, также были 117 волов, 148 конных плуга, 253 ярма, 130 хомута. Это всё, что удалось собрать в ограбленном и разрушенном врагами районе. Имелось ещё 10 тракторов, но все они были неисправны". Автор очерка рассказывает о большой помощи, которую оказали рабочие таганрогских заводов в ремонте техники. Хозяйства соседних районов помогали семенами. В районном архиве хранится документ о сборе семенного материала на посев в 1944 году".

На заседании бюро райкома партии (протокол №18 от 3 декабря 1943 года) было решено "собрать из своих личных запасов возможное количество семенных материалов яровых культур. На второй день после собрания было сдано в коллективные хозяйства 1293 кг зерна и прочих культур".

В ту осень колхозы и совхозы района засеяли озимыми 687 га, что составило около 23 процентов от довоенного озимого сева. Урожай получился неплохим, государству было сдано 66 278 пудов хлеба.

Из грязи подводы вытаскивали женские и детские руки

Председателем Матвеево-Курганского райисполкома был в то время Г.С. Токарев. Его воспоминания напечатала районная газета "Звезда" в 1990 году: "Женщины, ребятишки и старики переложили на свои плечи все трудовые тяготы. Да и техники в колхозах оставалось мало. Всё лучшее было отдано фронту.
Руки, всюду руки людей — женские, детские. Они сеяли, убирали, грузили тяжёлые мешки на подводы и отправляли зерно на заготовительные пункты. Осенью 1944 года по размытой дождём дороге доставляли хлеб колхозники села Кульбаково. Была такая грязь, что подводы приходилось вытаскивать руками. На передней из них алел лозунг: "Всё для фронта, всё для победы". Часто лились в ту пору вдовьи и сиротские слёзы, но работу не бросали. А по ночам, когда слипались от бессонницы глаза, уставшие женщины вязали для бойцов армии тёплые носки, перчатки. Каждая семья отправляла на фронт близким, родным и даже незнакомым солдатам кусочек своего тепла. Люди охотно отдавали свои сбережения в фонд обороны на специальный счёт Госбанка №350, предназначенный на постройку звена боевых самолётов "Освобождённый Матвеев Курган".

Картину трудового подвига дополняют и другие очевидцы. Любовь Ивановна Стрижакова 1926 года рождения вспоминает: "Сеяли вручную. Сумки вешали на шею, в них зерно — его сверху земли рассыпали, старались равномерно сделать. Чтобы птицы не склевали, волочили борону зубьями кверху. Косили урожай тоже вручную, серпами, сносили снопы к молотилке. Эта молотилка отделяла зерно от половы и соломы. Там тоже тяжело было работать".

Неподчинение

В районном архиве имеются документы, позволяющие восстановить картину работ, организованных райисполкомом в 1943-44 годах. Люди долгое время полагались только на себя в годы оккупации и оказалось, что они вообще отвыкли работать на производстве, в том числе и в колхозах. Они научились добывать себе пропитание без участия властей, скорее, желая их обмануть и не подчиняться. Поэтому мероприятия, намеченные райисполкомом, не всегда выполнялись, часто игнорировались. Человек скорее был готов отправиться в какую-то поездку, чтобы обменять какие-то вещи на продовольствие, или заняться собственным огородом, чем ходить на какую-то общественную работу.

В протоколах заседаний райисполкома можно прочесть, как трудно люди возвращались к упорядоченному образу жизни. В архиве нашлось два документа, в которых рассказывалось, что были сняты с должности руководители, не обеспечившие выполнения решений о строительстве и восстановлении учреждений посёлка.

Сохранилось много документов, в которых отражены отчёты руководителей разных районных служб. Часто члены райисполкома не были удовлетворены ходом работ, упоминаются жёсткие меры, которые применялись к отчитывавшимся руководителям, вплоть до уголовной ответственности.

Население посёлка было очень малочисленно, не хватало рабочих всех специальностей, особенно строителей. Так, 9 ноября 1943 года рассматривался вопрос о привлечении строителей "со стороны". Поэтому в повестку дня был включён вопрос: "О регистрации и учёте лиц, имевших строительную специальность". Принято решение: "...виновные в уклонении явки на регистрацию подвергаются штрафу в размере 100 рублей, а в злостных случаях привлекаются к уголовной ответственности".

Пекарня, базар, кредиты, суды

Многие мероприятия являлись разумными и своевременными. Осенью 1943 года было запланировано провести множество мероприятий по восстановлению мирной жизни:

— мобилизовать трудовое население для строительства железной дороги у станции Матвеев Курган;
— возобновить работу конторы связи, почтовую, телефонную и радиосвязь в районе;
— очистить и отремонтировать колодцы, убрать мусор, организовать беседы и лекции о санитарии;
— организовать работу с малярией; прививки против дифтерии и оспы детям от двух месяцев до восьми лет;
— организовать закладку просветов окон и дверей в разрушенных зданиях;
— построить пекарню;
— выделить кредиты для индивидуального строительства колхозникам, инвалидам войны, семьям военнослужащих;
— открыть базар;
— организовать работу суда;
— провести учёт учителей и врачей, предприятий и посевных площадей, а также скота в районе.

Из документов видно, что велика была и вероятность эпидемий, причём очень опасных. В условиях, когда многие колодцы были уничтожены, трудно помыться, кругом холод и разруха, обоснованные опасения вызывали такие заболевания, как дифтерия и оспа, тиф и малярия.

Учителя были первыми

Не хватало врачей, не хватало учителей. Многие очевидцы вспоминают, с какой радостью они встречали в посёлке именно учителей и врачей. Рассказывает В.М. Моисеенко: "После освобождения первыми начали восстановление мирной жизни учителя. Они пришли к людям раньше, чем участковые, раньше, чем врачи. Они первыми начали организовывать восстановление домов для школы. Здесь, на Харьковской улице, тоже открылась вечерняя школа. Собрали переростков и учили вечером. Сюда учителя приходили по темноте, по непролазной грязи целый год. Приходили Софья Романовна Гродская, Вера Романовна Журавлёва, Пётр Корнеевич Путивцев. Так было один год, а в 1944 году мы уже ходили в другую школу, в Жемчужном саду".

Мины МП-200 на поле

Забота о детях часто сопровождалась привлечением их к труду. О специальной организации труда детей записано решение в протоколе заседания райисполкома. Военное детство было наполнено тяжёлыми невзгодами, лишениями, часто голодом и холодом, но и в большей степени трудом. Взрослым, серьёзным трудом на ответственных работах. Николай Егорович Кущенко вспоминает: "Окончил только четыре класса. Всех подростков принимали на работу в колхоз, на меловой карьер и в другие места. Летом работа была обязательной. Часто ребят осенью не отпускали в школу с работы, даже когда начинались занятия. Сам председатель говорил: "Грамотный уже, хватит школы, работать некому!" Действительно, в наших краях работать было некому. Дети понимали это, рано взрослели, взяв на себя взрослые дела и обязанности. Часто детей назначали на ответственные работы — например, помощниками трактористов, телятницами, доярками".

В посёлке Матвеев Курган было очень много работы и мало людей. Часто на заседании исполкома просто назначали руководителя и поручали ему организовывать работу какого-то учреждения, например, "Заготскота". А люди, которые должны были тут работать, где они? Их было очень мало. И этот пробел заполняли подростки, кому до войны не доверили бы такие серьёзные работы. Без детских рук было не обойтись. Взрослые понимали это, проявляли терпение и снисходительность к детям и молодёжи. И дети трудились и старались помочь взрослым, хотя, конечно, были и шалости, и оплошности, и неудачи, и смертельные опасности. Любовь Петровна Мирошниченко рассказала: "Сначала работала в колхозе. Дали тяжёлую тяпку, а мне 14 лет. Надо было отгребать землю в канале, когда шёл полив. Тяжёлая работа для взрослых мужиков, а не для девочки".

Александр Дмитриевич Резниченко вспоминает: "В 15 лет работал на тракторе, пахал поле. Это было недалеко от хутора Колесниково. Однажды трактором зацепил мину. Взрыв. На тракторе ни царапинки, зато плуг разорвало. Мне очень повезло, я остался жив. После этого минёры обыскали всё поле и нашли там четыре мины МП-200. На этом поле также нашли останки 15 человек. Мы сами с ребятами их похоронили. Сносили убитых на тележку и на быках везли в большую яму. Помогали солдатам также разминировать поле под Волковой горой: сносили разминированные мины в кучу".

http://topwar.ru/78937-pervyy-poslevoen … selke.html

0

3

«У меня вся душа была занята только тем, чтоб быть полезной хоть чем-то»

21.07.2015

Один из читателей в комментариях высказал пожелание публиковать побольше статей о трудовых военных буднях: «Надо писать о нашей истории и труде людей в годы войны и послевоенное время» (сообщение прислал к174ун).

В архивных документах за 1943—1944 годы обнаружены отчёты о работе в годы войны девушек-комсомолок.

Вспоминает Е.И. Храмова (Краснохолмский район, село Хабоцкое): "Я в войну жила в Калининградской области. Работать пошла, когда у меня ещё не было паспорта, оформили меня по моей метрике (свидетельство о рождении). Работала на заводе по 12 часов. В свободное время я ходила в госпиталь ухаживать за ранеными, помогала доставать медикаменты, вязала носки, перчатки для фронта. Только обидно было, что я не комсомолка. Я просилась на фронт, но мне говорили, что я маленькая ещё, не гожусь. Но на заводе я получила медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне". У нас на заводе были одни женщины и старики. Я за всё бралась сама, не ждала, когда меня что-нибудь заставят делать.

У нас в смене были слесарь Ольга Жаночкина, бригадир Антонина Хитрова, мастер Анна Лебедева. Смена была дружная, все трудились хорошо, план выполняли и перевыполняли. Но были на заводе и вредители, которые старались сорвать работу, сделать какой-нибудь ущерб для завода. Как-то порезали ремни на машине. А однажды случилось непоправимое — завод подожгли.

Немцы до нашей деревни не дошли, были где-то рядом. Нам повезло. Однажды к нам в госпиталь привезли тяжелораненых. Им была нужна кровь первой группы. У многих наших заводских девушек взяли кровь, но оказалось, крови первой группы у них не было. Я стала просить, чтобы у меня взяли кровь, но нашёлся человек, который стал говорить, что я молода и кровь не годится, при том ещё и не комсомолка. Мне стало обидно. Я понимала, что воевать должны все. Я пошла в райком комсомола и обо всём этом рассказала. Только после этого мне, наконец, разрешили сдать кровь. Оказалось, что у меня первая группа, которая подходит раненому солдату.

Мы помогали семьям, у которых все были на фронте. Пайки свои отдавали маленьким детям, а сами собирали крапиву, мороженый картофель, толкли кости, варили и кушали. Но всё равно поддерживали маленьких детей, чтобы они не умерли с голоду.

С 1943 года я начала регулярно сдавать кровь для раненых. У меня вся душа была занята только тем, чтоб быть полезной хоть чем-то. Когда раненые выписывались из госпиталя, они давали адреса, называли меня сестрой, успокаивали меня, говорили, что и в тылу нужна помощь. Жаль, что я не смогла ни одного адреса сохранить. Потом я вступила в комсомол, но было уже поздно — война уже закончилась".

Девушки-лесорубы

Когда война призвала мужчин-лесорубов под ружьё, на лесосеки в уральские леса вышли девушки. Ещё недавно бригадиром лесорубов был Никифор Петыгин из колхоза "Красный Октябрь". В 1943 году его проводили на фронт. И место бригадира заняла Ольга Кондратьева. И бригада по-прежнему держит первенство на участке.

Девушки-горнячки

Издавна профессия горняка, а тем более запальщика и отбойщика, считалась "абсолютно мужской". Но война всё изменила. Когда мужчины уходили на фронт, вместо них в шахты стали спускаться женщины.

Первыми женщинами-навалоотбойщиками Карагандинского бассейна были Куляйшенова, Муханова и Жаке на шахте №3-бис. Женщины довели производительность труда до 25-35 тонн за смену при норме в 14 тонн. В Караганде не было ни одной шахты, где бы на постах запальщиков не было женщин и девушек.

На шахту Караганды пришло более 500 домохозяек, отлично освоивших сложные горняцкие профессии.

Женщины-охотники

Когда на фронт ушли снайперами охотники Нарыма, а на их место пришли тоже женщины. Например, Татьяна Каялова, оставив в яслях своих детишек, выходила в лес на охоту за белками. И так приноровилась отлично стрелять, что попадает зверю в глаз, чтобы не портить шкурки. По плану нужно было сдавать 500 беличьих шкурок в три месяца, а Татьяна сдавала 800 шкурок в месяц, и все первого сорта.

Планы все перевыполняли

Всей стране были известны такие женщины, как Раиса Кыштымова, заменившая 25 рабочих в один рабочий день. Анастасия Чаус, потерявшая при бомбёжке руку, но она продолжала работать и давать на производстве 300 процентов плана. Первая женщина — горновой стала Евдокия Щербакова, а Клавдия Рыбакова стала тысячницей-сверловщицей. А сверловщицы Уралмашзавода под руководством своего бригадира Анны Грековой выполняли от двух до пяти норм.

Женщины-металлурги

На Чусовский металлургический завод поступило 200 женщин.
Свыше 800 женщин пришло на Лысьвенский металлургический завод за первые три месяца войны.

Несколько тысяч женщин принято за первые полгода войны в цеха Магнитогорского комбината.

Если до войны на Магнитогорском металлургическом комбинате работало 20-25 процентов женщин, то в январе 1942 года их число выросло до 40 процентов. Те профессии, которым приходилось обучаться в течение нескольких месяцев или лет, в условиях военного времени осваивались женщинами за несколько недель или даже дней.

Переобучение

Комитеты комсомола Свердловской области только из заводских контор и различных управлений направили для работы непосредственно в цехах, главным образом, на эвакуированных предприятиях, свыше 14 тысяч девушек. На заводе, где комсоргом ЦК ВЛКСМ является Швидка, в короткий срок были обучены и переведены к станкам на работу по третьему и четвёртому разряду 800 девушек.

За короткое время в Челябинской области обучились производственным специальностям 15 тысяч девушек, из них 6500 девушек смогли освоить разные железнодорожные профессии.

На железной дороге имени Л.М. Кагановича за несколько месяцев было подготовлено 80 девушек-кондукторов, 30 составителей, 196 стрелочников, 70 дежурных по станции, 20 помощников машинистов, 160 слесарей.

Слесари вагонного депо — комсомолки Журавлёва и Маслакова работают каждая за четырёх мужчин, ушедших на фронт. Они сами выполняли по четыре-пять норм и обучали производственным профессиям своих подруг.

В цехе Первоуральского ордена Ленина Новотрубного завода на одном из отстающих участков комсомольцы организовали молодёжный прокатный стан, который поручили обслуживать девушкам. Самоотверженной работой девушки — Попова, Власова и Шибакина — преодолели отставание и вывели свой стан в число передовых.

Женщина в "золоте"

До войны женский труд почти совсем не применялся в золотодобывающей промышленности. Во время войны ситуация и в этой отрасли кардинально изменилась: теперь не было ни одной мужской профессии, которую не освоили женщины.

Сталинградский сталевар

Ольга Ковалёва освоила одну из самых сложных специальностей — она стала сталеваром, первой и единственной в Сталинграде женщиной-сталеваром. Когда над городом появились вражеские самолёты и фашисты ворвались на улицы, Ольга Ковалёва, взяв винтовку, вместе с бойцами народного ополчения пошла оборонять от фашистов свой город. Она погибла, когда первая поднялась в атаку.

Лесозаготовки

Секретарь Ленинградского обкома комсомола Иванов рассказывал о стойкости ленинградских девушек: "Три с половиной тысячи комсомолок работали на лесозаготовках. Голодны, холодные, в туфельках они отправлялись в лес. Там не было бараков — их надо было строить и ещё прокладывать две железнодорожные ветки. Нужно было предпринимать какие-то меры для отапливания. И вот комсомольская организация завода им. Орджоникидзе вводит два дополнительных комсомольских часа для изготовления "буржуек". Эти печки потом клали на санки и везли на расстояние 16-17 километров".

В Архангельске женщина-лесоруб Воровская воспоминала, как в годы войны она стала рубить лес: "Говорят, эта специальность мужская. Но это неверно. Мужская специальность — война, а уж в тылу все специальности мы, женщины, объявляем женскими! И не только объявляем, но и на деле это показываем. Например: мужская норма по заготовке леса — четыре кубометра в день. Я, придя в лес, вскоре стала выполнять эту норму, а теперь даю шесть-семь кубометров в день".

В 1943-44 годах в Архангельских лесах активно работали женщины, заготавливая материалы для построек, для восстановления разрушенных городов, колхозных домов, клубов, школ. Здесь работали бригады, го главе которых стояли не мужчины, а женщины. Так, лесоруб Любимова выполняла 180 процентов плана.

Женщины-станкостроители

Работница московского завода "Красный пролетарий" Анастасия Крохина прославилась в области станкостроительного дела. Её бригада держала первенство по заводу и второе место по стране. В июле 1944 года бригада впервые выполнила норму на 140 процентов, в августе — на 200 процентов. За первую половину ноября этого же года бригада выполнила норму уже на 340 процентов за счёт того, что был уплотнён рабочий график, рационализирован порядок выполнения операций. Кроме того, передовая бригада взяла на себя слесарные работы, которые раньше выполнялись другими цехами.

Обещание мужу она выполнила

На заводе "Борец" в Москве работала сверловщица Елена Бондарева. Провожая своего мужа на фронт, она дала ему обещание занять его место на производстве. На заводе она вызвалась работать сразу на двух станках и вскоре стала выполнять норму на 250 процентов. Но на этом она не остановилась. Елена Бондарева упорядочила так свою работу, что её два станка работали почти непрерывно, а ручные операци совершались одновременно с работой станков, не теряя ни одной лишней минуты.

Накануне дня Сталинской Конституции, 4 декабря 1944 года, Елена Бондарева встала на сталинскую вахту и обработала за смену 950 деталей вместо полагающихся по плану 193-х, выполнив, таким образом, почти пять норм. Такой высокой выработки по этому изделию никто ни на одном заводе ещё не достигал. Через несколько дней Бондарева выработала 1030 деталей — почти пять норм.

Опыт работы московской сверловщицы стали использовать и другие бригады в стране.

Женщина распоряжается у домны

Нет больше таких профессий, которыми бы не могла овладеть советская женщина в годы военного лихолетья. Подтверждением этому является опыт Фаины Шаруновой, уральской доменщицы. На вопрос, как она овладела такой ответственной и тяжёлой профессией и вдобавок перевыполняет план на 140-160 процентов и больше, она ответила: "Ничего сказочного нет в том, что здоровая женщина распоряжается у домны".

...и в самолётостроении

Самое сложное в самолётостроении — литьё, формирование деталей. На Н-ском заводе работала формовщиком Татьяна Терехова, которая решила посоревноваться с бригадиром фронтовой бригады Вячеславом Голубковым. Он добился формовки 96 деталей на смену. В ответ ему Терехова выдала за смену 126 деталей, а на следующий день изготовила 180 деталей. Таким образом, её выработка нередко достигала 210 деталей за смену (это почти девять норм). Первенство в соревновании осталось за девушкой.

Женщины и нефть

На предприятиях нефтяной промышленности в 1944 году женщины составляли почти половину всех рабочих. В работе нефтяников решающим и ответственным моментом является бурение. Бурение требует серьёзных технических знаний, строгой трудовой дисциплины. Но женщины справлялись и с этой работой. По свидетельству архивных документов, женщины "прекрасно справлялись и с капитальным ремонтом скважин". Более половины всех рабочих, занятых на переработке нефти в Азербайджане, составляли женщина.

За время войны 174 нефтяницы были награждены за свой самоотверженный труд высокими правительственными наградами — орденами и медалями. Многие женщины стали лучшими мастерами. Так, Александра Павловна Приставченкова ещё в 1941 году работала уборщицей в конторе. Но за короткий срок она изучила сложный технологический процесс и научилась работать со сложной техникой, добившись в своей работе оператором цеха отличных показателей. За это она получила значок отличника социалистического соревнования. Александра Приставченкова обучила других своему мастерству, и несколько её учеников также хорошо работали операторами.

Вот далеко не полный перечень фамилий женщин — специалистов по добыче и переработке нефти: М.К. Михайлова, Е.И. Уткина, А.Г. Синцова, А.Г. Оникова, Е.Ф. Пустовалова, Татьяна Хан. Все они стали известными в годы войны во всей стране.

Сельское хозяйство

Вверенное в женские руки колхозное хозяйство не только не пришло в упадок, не захирело, а благодаря самоотверженному труду женщин смогло достойно обеспечивать продовольственные потребности фронта и тыла.

Более 80 процентов всех сельскохозяйственных работ выполняли во время войны колхозницы.

В качестве примера отдел пропаганды ЦК ВЛКСМ рассказывает о примере Таджихан Аткаровой, собравшей 18 200 килограммов хлопка. Её бригада по итогам социалистического соревнования завоевала первенство: план по заготовке хлопка был выполнен на 129 процентов.

К началу 1944 года в республиках, краях и областях Советского Союза пост председателя колхоза занимали 21 656 женщин. Более 151 000 женщин и девушек работали бригадирами полевых, садовых и огородных бригад. Счетоводами, бухгалтерами работали 93 339 женщин и девушек.

По данным отдела пропаганды ЦК ВЛКСМ, в стране было подготовлено 1 857 тысяч механизаторов сельского хозяйства, в том числе более миллиона женщин.

Автор Полина Ефимова
http://topwar.ru/79102-u-menya-vsya-dus … em-to.html

Отредактировано Konstantinys2 (Вт, 21 Июл 2015 12:04:01)

0

4

В 15 лет для меня началась война
14.09.2015
Жительница хутора Пузановского Тамара Павловна Агафонова (в девичестве Потапова) 40 лет отработала диспетчером на автопредприятии станицы Казанской, которое за эти годы сменило много названий. Сейчас ей 88 лет, и она живёт воспоминаниями. Память её хранит множество событий, но на особом счету воспоминания о войне.

Летом 1942 года, когда немцы пришли на Верхний Дон, Тамаре исполнилось 15 лет. Любопытная и наблюдательная девочка запомнила во всех подробностях военное лихолетье в станице Казанской, где она жила с семьёй в начале июля 1942 года:

— Я окончила 7 класс. У нас были каникулы, но мы работали на прополке подсолнуха. Меня вернули домой, потому что поранила ногу.

На Дону сапёры строили мост на сваях для прохождения военной техники. Существовавший в станице мост на комягах (своеобразных лодках), конечно, не выдержал бы такой нагрузки. К 6 июля военные закончили возведение моста. А через станицу мимо нашего дома, который находился в самом центре станицы Казанской на улице Ленина, всё это время к переправе шли и шли наши войска, солдаты, вооружённые автоматами, пулемётами, пушками.

Как только закончили мост, прилетела немецкая «рама», покружилась над станицей.

В нашем доме жили военные. Слышу, как один офицер произнёс: «Да-а…» Спрашиваю:

— А что — да?

— Завтра увидишь, — был ответ.

А завтра, 7 июля, меня понесло за Дон за клубникой. Я её собирала в буераке за хутором Озерским, там, где сегодня асфальтовый завод. Набрала целое ведро ягод, возвращаюсь назад. По дороге какая-то страсть машин идёт. На мосту образовалась пробка. Военные размахивают пистолетами, чтобы пробиться вперёд.

Только дошла я до дома, и вот они немецкие самолёты! 9 штук! В три захода бомбили нашу Казанку. И в нашем дворе упала бомба. Я под каменной стеной лежала. Со стены на меня упал осколок, горячий такой, я вскочила с перепугу.

После бомбёжки мы стали подметать, убирать в хате, а военный говорит: «Не убирайте. Это ещё не всё. И в хате спать не ложитесь».

Ночью легли на улице под стеной, спали не спали, поднялись убирать скотину, которой было много. Восьмого целый день продолжалась бомбёжка, а мы ушли из дома вечером. Кругом гарь, стоны, вой собак, трупы.

Девятого тоже бомбили, страсть господняя. Мы опять прятались в подсолнухах за станицей. А десятого мама и бабушка решили всё бросить и уходить из дому. Что-то взяли с собой. Помню нож и зелёное одеяло для маскировки. Пошли в сторону Казанской — Лопатины. На окраине станицы встретили свою перепуганную корову.

Мать, сказав: «Пошли с нами, Венера», — сналыгала скотину своим платком и повела за собой.

Эта корова и спасала нас потом от голода. Пришли мы на колхозный культстан, расположенный в поле недалеко от хутора Мутилинского. Собралось здесь семей 20, старики, дети, женщины. Старые и малые спали в хате, остальные — где придётся.

Одиннадцатого прошёл дождь. А двенадцатого к вечеру, помню, наступила такая тишина, какой больше в жизни я не слыхала. И в этой тишине раздался зловещий скрежет. Бывалый пожилой мужчина сказал нам, что это идут немецкие танки. Действительно, они подходили к Дону. А мимо нас спешно отступали наши солдаты, к той стороне Дона. Мы поили их молоком от нашей коровы, и они двигались дальше.

Однажды в конце июля полетели над нами тучи немецких самолётов на Сталинград. Целый день летели, а мы лежали среди травы, укрывшись зелёным одеялом, надеясь, что так нас не заметят с неба. Скоро приехали военные и сказали, что так можно оказаться на поле боя.

От хутора Мутилинского до лопатинского грейдера военные рыли противотанковый ров. Они предложили матери поработать у них поваром, готовить пищу для солдат. С августа по ноябрь мама работала, а я помогала ей. Но в ноябре часть перевели ближе к линии фронта. Было холодно, культстан сломали, нужно было уходить. Мать запрягла корову в телегу, и мы отправились зимовать в станицу Шумилинскую к родственникам.

16 декабря вдруг как загудело всё со стороны Воронежской области и в районе нашего Красного Яра. Это началась артподготовка. Не знаю, сколько это длилось, но вот повезли раненых в Шумилинскую школу и в клуб, где расположился госпиталь. А мы жили рядом. Как поступает партия раненых, так мама, я, тётя идём в госпиталь в надежде встретить знакомых военных, для которых недавно готовили. Однажды так и случилось. В госпиталь привезли Николая Ивановича Кузнецова, который через месяц поправился и снова отправился на фронт. Мы помогали разгружать раненых, каждый день я ходила в госпиталь с молоком, писала письма, читала бойцам газеты.

Как только немцев изгнали из Верхнедонского района, мы вернулись в Казанку. Наш дом пострадал от бомбёжки. Но на чердаке, к счастью, сохранились окна- двойники. Вставили окна и стали потихоньку обживаться.

Это было тяжёлое время, но в войне уже наступил перелом. В конце войны меня по разнарядке направили в Ростов на курсы диспетчеров. 30 апреля 1945 года я вернулась домой, получив документ об окончании курсов. А 1 мая я была принята на работу в Казанский автоотряд, где и проработала всю жизнь.

9 мая 1945 года начальник автоотряда Фёдор Павлович Писарев сказал диспетчерам:

— Сегодня в рейс никого не выпускать. Все поедем на митинг. На митинге мы и узнали о том, что война кончилась. День был праздничный, солнечный.

* * *

И ещё один рассказ о женской судьбе. О свадьбе Марии в 1944 году.

Мария Васильевна Бесчётнова относится к поколению, сполна хлебнувшему горя в юности, которая пришлась на военные годы. До войны большая семья Марии Васильевны жила в станице Песковатско-Лопатино (Верхнедонской район, Ростовская область).

У родителей было четверо детей: старший сын 1924 года рождения, дочка Мария на год младше и ещё двое сыновей, рождённых в 1933 и 1935 годах. В семье было ещё две бабушки. Жили, трудились, дети учились в школе, думали о будущем. Но в один момент размеренная жизнь семьи разрушилась. Началась Великая Отечественная война. Отца и старшего брата сразу призвали в армию.

Младшие дети остались дома с матерью. Фронт приближался к Дону, и в июне 1942 года немецкие войска оккупировали правобережье. Начались бомбёжки станицы Казанской. Женщины и быстро повзрослевшие дети день и ночь трудились в тылу, стараясь помочь фронту, своим дорогим воинам, которые бились с врагом, не щадя жизней.

Старшему брату Марии не суждено было вернуться с этой жестокой войны. Мария к тому времени уже закончила 7 классов, и её поставили работать продавцом в хуторской магазин.

На всю жизнь врезался в её память день, когда председатель колхоза отправил её, девчонку, на лошадях в заготконтору сдавать шерсть в станицу Казанскую. По дороге видела кругом наши зенитки, бойцов. Прибыла в Казанку под вечер, устроилась на ночлег к знакомым. И тут все услышали гул немецких самолётов. Это были первые налёты на станицу.

Вражеские лётчики сделали круг и начали сбрасывать бомбы. Мария помнит тот ужас, который овладел всеми. Люди, обезумев, бежали, прятались кто куда. А самолёты снова и снова воз вращались, и бомбёжка продолжалась.

Вдруг Мария увидела, как по станичной улице во весь опор скачут ошалевшие от взрывов лошади, а в повозке оказались знакомые девочке хуторяне. С ними она и уехала домой, подальше от линии фронта. К большому несчастью, во время войны мама Марии подорвала здоровье и тяжело заболела, а в 1943 году она умерла, оставив детей сиротами.

Забота о младших братьях легла на плечи юной Марии и бабушки — отцовой матери. Все жили на паёк — 3 600 граммов зерна в месяц, который Мария получала за работу продавцом.

Когда в 1943 году вернулся с фронта комиссованный по ранению Пётр Бесчётнов (4 осколка оставались в его лёгких всю жизнь) и стал ухаживать за красавицей Марией, а скоро посватался.

— Какой ещё замуж? — сокрушалась она. — А кто будет кормить пацанов?

Но мудрые женщины соседки всё же переубедили бабушку, и вопреки всем военным невзгодам в феврале 1944 года сыграли свадьбу. Через 9 месяцев у молодых появилась на свет дочка — живое подтверждение победы жизни над смертью.

Война продолжалась, но каждый в стране мечтал, что их дети будут счастливо жить под мирным небом, за что не щадили своих жизней советские воины и самоотверженно работали в полях, на фермах и промышленных предприятиях труженики тыла. Мужчин в тылу катастрофически не хватало.

Недавнего фронтовика Петра Даниловича Бесчётнова скоро назначили председателем сельского Совета, и семья переехала в станицу Казанскую-Лопатино (так была переименована станица Песковатско-Лопатино). Молодая мама стала работать почтальоном, оставляя младенца на бабушку.

Мария Васильевна и Пётр Данилович Бесчётновы прожили в браке 55 лет, вырастили двух замечательных дочерей, успели порадоваться внукам. Но в 1999 году жизнь ветерана Великой Отечественной войны Петра Даниловича оборвалась, а Маия Васильевна переехала из Лопатино поближе к дочкам в станицу Казанскую. Она гордится тем, что их род продолжается: у неё трое внуков, пятеро правнуков и уже есть праправнучка славная девочка Елизавета Романовна.

Женщина, пережившая так много трудностей, уверена, что ради этого счастья можно было вынести все испытания военного лихолетья. Ведь жизнь продолжается в детях.

Автор Полина Ефимова
http://topwar.ru/82371-v-15-let-dlya-me … voyna.html

0

5

Есть вещи пострашнее войны
Воспоминания медсестры эвакогоспиталя
26 апреля 2010

«Было ужасно жалко людей».

Людмила Ивановна Григорьева всю войну проработала медсестрой в московских эвакогоспиталях. Про это время она рассказывает с профессиональной сдержанностью. А плакать начинает, когда вспоминает, что было в ее жизни до войны и после нее

Про самое начало у Людмилы Ивановны странное воспоминание, нигде про это читать не приходилось. Будто бы в ночь на воскресенье, 22 июня, в небе над Москвой было зарево, словно пламенем все охвачено было. Еще она помнит, что когда Молотов по радио говорил, у него голос дрожал. «Но люди как-то не очень побежали по магазинам. Он сказал: вы не беспокойтесь, паники не устраивайте, еды у нас сверх головы. Все будет хорошо, победа будет за нами».

Бежать некуда

В 1941 году Ляле, как ее тогда звали, было 15 лет. Школы занимали под госпитали, и в конце сентября она пошла поступать в медшколу при больнице имени Дзержинского. «16-го мы с подружкой пришли на занятия, а секретарь сидит в пальто и нам говорит: „Бегите! Все из Москвы бегут“. Ну, нам с мамой бежать некуда было: где мама работала, там не было организованной эвакуации. А что немцы придут — мы не боялись, такой мысли не возникало». Она забрала у секретаря документы и пошла на Спиридоновку, в медучилище при Филатовской больнице. «Примите, говорю, меня учиться. А директор смотрит на меня и никак не может понять: „У вас же только 6 классов“. Это правда, только 6 классов было. Я в детстве очень сильно болела. Такая дохлая была, слов нет. Стыдно сказать, но уже будучи студенткой, я в куклы играла. Но у меня было желание — стать врачом. Я говорю: „Вы возьмите меня, я справлюсь“. Они меня приняли». Кроме Ляли с мамой и братом в коммуналке было еще три семьи. «Печет мама пироги — всем ребятам по пирогу. Воробьева делает блины — всем по блину. Конечно, бывали копеечные ссоры. Но мирились». А в тот день 16 октября, возвращаясь домой, Ляля увидела, что у Петровских Ворот — сейчас там ресторан, а тогда был продуктовый магазин — дают масло по карточкам. «Я получила кило шестьсот сливочного масла. Мама ахнула: „Где ты взяла?“ А соседи наши, Цитроны, уезжали. Мама это масло делит пополам — им дает и нам. Полина Анатольевна ахнула: „Что вы делаете? Вы же сами неизвестно как остаетесь“. Мама говорит: „Ничего. Мы же все-таки в Москве, а вы вон куда едете…“

1941 год был самый тяжелый. В домах ни тепла, ни электричества. Зимой в квартире минусовая температура, уборную заколотили, чтоб никто не ходил. „Бегали на площадь Борьбы, там была городская уборная. Боже, что там творилось! Потом пришел папин приятель, принес печку. У нас был „моргасик“ — пузырек с фитильком. В пузырьке хорошо если керосин, а так — что попало. Маленький-маленький огонечек! Единственная радость у нас, у девчонок, была, когда мы в больницу приходили (туда не всегда пускали): у батареи сядем, посидим, погреемся. Учились мы в подвале, потому что бомбежки уже начались. Дежурство в больницах и госпиталях в удовольствие было, потому что там было тепло“.

Лесопильная бригада

От их группы в 18 человек через 10 месяцев, к выпуску (ускоренное было обучение), осталось 11. Распределили по госпиталям. Только одну, которая была постарше, отправили на фронт. Людмила попала в эвакогоспиталь № 3372 на Трифоновской. Госпиталь был неврологический, в основном для контуженных. Работу на белую и черную не очень-то делили, медсестрам приходилось не только уколы делать и массаж, но и кормить, и мыть. „Мы жили на казарменном положении — сутки работаешь, сутки дома. Ну, не дома, домой не отпускали — на 4-м этаже у нас у каждого была кровать. Я активная была, и наш Иван Васильевич Стрельчук, начальник госпиталя, меня назначил бригадиром лесопильной бригады. Сутки я работаю, а вторые сутки мы с Абрамом Михайловичем, хороший такой мужик был, пилили дрова. И с нами еще два человека, я их не очень запомнила“. Еще привозили уголь, его разгружали ведрами, после этого выходили черные, как негры.

Потом из этого госпиталя Людмила ушла — следом за доктором Верой Васильевной Уманской, которая ее опекала, они потом дружили всю жизнь. Госпиталь № 3359 был хирургический, там Людмила уже стала гипсотехником, повязки накладывала, научилась делать внутривенный наркоз, гексенал колола. В хирургическом самое страшное было — газовая гангрена, когда у раненых конечности раздувались, и остановить это могла лишь ампутация. Антибиотики появились только в конце войны. «Перевязки, обильное питье и аспирин — больше ничего не было. Жалко их было невероятно. Знаете, когда показывали раненых в Чечне — я не могла смотреть».

Смертельный роман

Людмила Ивановна в свои 83 года стройна и красива благородной, не знающей возраста красотой, а в молодости была большеглазая русая блондинка. Романную тему она обходит, но понятно, что раненые ее выделяли, кто-то в нее влюблялся, один ей самой нравился, он после госпиталя опять попал на фронт и погиб подо Ржевом. Михаил Васильевич Реут — так она его называет полным именем. Нрава девушка была строгого, мужчины это, видимо, чувствовали и ничего себе не позволяли. «Мне бабушка говорила: „Нижний глаз береги пуще верхнего“. Я замуж девицей вышла в тридцать лет». Она раненых жалела, и они к ней хорошо относились. «Во время дежурства спать ни в коем случае нельзя было. У меня был больной Калкин, он меня бывало отсылал к своей кровати — она была в дальнем углу: „Встань на колени и поспи, а я буду у стола. Кто будет идти, я тебе дам знать, и ты как будто постель поправляешь“. Видите, столько лет прошло, а я его помню». Но самый главный ее госпитальный роман был не любовный, а какой-то литературный, мистический, хоть кино снимай — про Колю Панченко, которого она выхаживала и не смогла выходить. И так, видно, это перевернуло ее душу, что она решила сама его похоронить, чтобы он не попал в общую могилу и имя его не затерялось, как затерялись тысячи имен других умерших в госпиталях. И похоронила — своими полудетскими руками, на одной силе воли, на упрямстве. Отпевание в церкви, провидческий сон, ночное бегство на кладбище, предательство близких, перезахоронение после войны, когда она, как Гамлет, держала в руках Колин череп… А в финале этой античной трагедии — катарсис, когда после изнурительной беготни, бюрократических закорючек и отчаяния она увидела-таки Колино имя на доске памяти Пятницкого кладбища. «Не знаю, что тогда меня толкало — и не была я в него влюблена, у него невеста была, он мне фотографию показывал. Он был с Кубани, из раскулаченных, отца выслали, там только мать осталась, сестра и племянница. Я переписывалась с ними, наверное, года до 1946-го…»

Настоящие страхи

Человек скорее ироничный, чем сентиментальный, Людмила Ивановна тем не менее по ходу рассказа несколько раз плачет. Но не про войну — «про жизнь». Такая нашим старикам выпала жизнь, что война в ней не всегда была самым страшным испытанием.
После войны Людмила десять лет проработала в Филатовской детской больнице старшей операционной сестрой. С ужасом рассказывает, как детям приходилось делать бужирование. Мы сейчас понятия не имеем, что это такое, а тогда просто беда была. У людей не было ничего, а крыс развелось видимо-невидимо, их травили каустической содой. Ну и конечно травились дети. Достаточно крошки — и начиналось резкое сужение пищевода. И вот этим несчастным ребятишкам вводили трубку, чтобы расширить пищевод. А если не получалось, ставили искусственный.
Операция шла 4–5 часов. Наркоз первобытный: маска железная, туда хлороформ дают, чтобы ребенок не так страдал, а потом начинают капать эфир. «Эту операцию у нас только Елена Гавриловна Дубейковская делала, и только во время моего дежурства. Все это пришлось пережить».

Еще пережито много семейного несчастья. В 1937-м у нее на глазах арестовали деда. «Когда дедушку забирали, он говорит: „Саша (это бабушка моя), дай 10 копеек“, —, а мужик ему: „Тебе не понадобится, дед. Будешь бесплатно жить“. Дядю тоже арестовали через день. Они потом на Лубянке встретились. Деда взяли в августе, а в октябре-ноябре он умер. Отец сгинул перед войной — его забрали прямо на работе. В 1949-м пришел черед матери.

„Ну, маму я выхлопотала в 1952 году. Я к ней в Сибирь ездила. Станция Суслово, за Новосибирском. Я вышла — стоит огромный состав, — тут Людмила Ивановна начинает неудержимо плакать. — Решетки, оттуда руки высовываются — и бросают письма. Я вижу — идут солдаты. Морды жуткие. С пистолетами. И собаки. Мат… неописуемый. „Уйди! Я тебя сейчас пристрелю, собаку!“ Это меня. Я несколько писем собрала. Он меня пинком…“
Как к матери в лагерь добиралась, что там видела и как возвращалась обратно — еще один ненаписанный роман. Матери она сказала: „Я обязательно тебя выхлопочу“.
В Москве Людмила пробилась
к Швернику.( Н.М. Шверник в 1946–1953 годах — Председатель Президиума Верховного Совета СССР.)
„Нас поставили в ряд. Документы перед собой.
„Вопрос?“
Я говорю: „О маме“. — „Дайте“. Когда вышла, разрыдалась. А милиционер говорит: „Дочка, да не плачь ты. Раз попала к Швернику, все будет хорошо“. И вскоре ее освободили…“

Автор Цуканова Любовь

http://topwar.ru/84-est-veshhi-postrashnee-vojny.html

0

6

Дуэль русской собаки и немецкого пса
14 января 2016
Автор Полина Ефимова


Широкое использование собак во всех армиях мира началось в годы Первой мировой войны и приобрело настолько широкие формы ко Второй мировой войне, что остаётся только диву даваться. Например, немецкие дрессировщики, получив приказ от Гитлера, пытались научить собак говорить по-немецки. Ещё можно вспомнить, как немцы использовали собак для переноски почтовых голубей.

Союз человека и собаки зачастую проявляется на прочность в самых неожиданных ситуациях, а в военное время особенно. Собаки использовались в качестве поводырей, санинструкторов, подрывников-истребителей танков, связных и связистов, охранников, кинологов, дозорных, ездовых, разведчиков, подносчиков патронов. Собак использовали для обнаружения замаскировавшихся снайперов. А ещё собаки давали мощную моральную основу. Жители одного из донских хуторов, увидев поверженную немецкую овчарку, говорили: «То и с Гитлером будем», находя в этом случае капли надежды на скорое освобождение.

В ходе торжественного парада 1945 года в колоннах прошли и собаки рядом со своими проводниками, а одну из них, Джульбарса, несли на руках, поскольку он ещё не оправился после своего ранения, полученного в ходе разминирования. Эта собака получила боевую награду «За боевые заслуги» за обнаружение 468 мин и 150 снарядов. За годы войны собаки-миноискатели, по разным данным, обнаружили более 4 миллионов мин.

В личном деле колли Дика записано: «Призван на службу из Ленинграда и обучен минно-розыскному делу. За годы войны обнаружил более 12 тысяч мин, принимал участие в разминировании Сталинграда, Лисичанска, Праги и других городов».

Собак использовали для перевозки раненых: благодаря неоценимой помощи своих четвероногих солдат рядовой Дмитрий Трохов смог вывезти с линии фронта 1580 раненых солдат.

Немецкие снайперы охотились на собак: известен случай, когда собака Альма при выполнении боевой задачи — доставка пакета с донесением — была дважды ранена снайпером, в ухо и челюсть. Но с третьим выстрелом у снайпера, желающего добить собаку, ничего не вышло: она увернулась и, тяжело раненная, всё равно доползла до советских окоп. Счёт доставленных боевых донесений исчислялся тысячами: за один год Норка смогла доставить 2398 донесений, пёс Рекс — 1649 донесений. Он несколько раз переплывал реку Днепр, был ранен, но свою боевую задачу выполнял всегда.

А ещё собаки давали людям редкую радость в перерывах между боями. Так, на одной из фотографий можно увидеть легендарного лётчика, трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба с любимой собакой всей эскадрильи.

О неизвестной дуэли между русской собакой и немецкой овчаркой

Эта история произошла в годы войны. О ней рассказал мне Александр Исаков, который никогда не сможет забыть своё военное детство.

С крутого склона хорошо было видно, как развернулись самолёты над Доном и строем пошли над его гладью вверх по течению. Резче взревели моторы, а за ними посыпались какие-то чурки. Потом — взрывы, взрывы и ещё раз взрывы. Столбами поднималась донская вода, прибрежный ил и песок, обломки машин. Бомбы взрывались всё ближе и ближе к хутору. Мы побежали с Джульбарсом под гору. Туда, где вой и взрывы, огонь и чёрный дым.

У самого дома меня подхватили на руки наши солдаты.

— В укрытие! — кричали они, и я показал им дорогу в подвал.

Там неожиданно заорал: «Где мой Джульбарс?» И не успели солдаты опомниться, выскочил во двор. «Джульбарс, Джульбарс!», — кричал чал я во всё горло. Но кто меня мог слышать в этом кромешном вое и грохоте?

Бомба взорвалась где-то рядом с нашим домом. Кто-то или что-то невидимое швырнуло меня в дальний угол двора, в кучу навоза-сырца. Оттуда я и увидел своего друга. Он сидел на задних лапах на плоской крыше веранды, провожал взглядом каждый пикирующий самолёт. И выл.

Мне не слышно было, но я видел, что он выл. Поблизости взорвалась ещё одна бомба.
Джульбарса как ветром сдуло с крыши. Я подбежал к нему. Но он уже стоял на ногах и слизывал кровь с раны. Осколок вырвал на лапе кусочек кожи с мясом. Это держалось на чём-то, свисало к земле. К нам подбежал солдат. Вместе с ним мы и затащили Джульбарса в подвал.

—Закиров! Окажите собаке помощь, — обратился он к кому-то из своих товарищей.

Поднялся такой молодой, молодой солдат. Чёрные, чёрные у него глаза. Узкие. Грустные. Молча подошёл к нам и осмотрел рану, приказал держать собаку. Достал из мешка хрустящий пакет. Обработал рану йодом. Вздрогнул всем телом Джульбарс, внимательно, изучающе посмотрел на «доктора». И — ни звука. А солдат подумал и снова полез в мешок. Достал оттуда маленькие, блестящие ножницы. Обрезал ими густую, длинную шерсть вокруг раны. Опять посмотрел на сложенный на мешке нехитрый медицинский инструмент:

— Шить надо. А шить нету, — развёл он руками.

Потом решительно продел пальцы в кольца ножниц и отрезал кусочек моего Джульбарса. Не он, а я застонал от боли.

— Зарастёт, как на собаке, — ответил доктор на мой тяжёлый вздох и стал забинтовывать рану.

После небольшого затишья опять донёсся нарастающий гул. Двери подвала были закрыты, мы слышали, как развернулись самолёты над Доном. Опять завыли бомбы. Джульбарс насторожился и вдруг прыгнул на меня своим мощным телом. Лежал, пока не отгремели все взрывы. А когда повторялся вой бомб, он снова прикрывал меня от осколков, тех самых раскаленных железок, которые во время взрыва так больно рвут живое тело.

— Умный у тебя пёс, — сказал один солдат и одновременно погладил по голове и меня, и Джульбарса.

А говорят, что у животных никакого мышления. Чем же тогда объяснить удивительно умные их поступки? Закончилась бомбёжка. Солдаты садами ушли к Дону.

А к вечеру, наконец, вся наша семья собралась дома. Каждый по-своему и в разных местах встретил первый день войны на Верхнем Дону. Но не до рассказов было. Каждый оставался один на один с одной и той же тревогой: «Что будет завтра?»

Фашисты пришли — «зелёные пауки»

На следующий день в хутор пришли «зелёные пауки». Кто-то из мальчишек, моих друзей, прилепил такое прозвище фашистам с автоматами. Выгнали нас «пауки» из родных домов. Остановились мы в пятнадцати километрах от Дона. В небольшом хуторке, укрывшемся от ветров в одной из живописных балок донской степи. Там, на молочной ферме, в пустых коровниках и телячьих клетках мы и нашли своё новое место жительства.

Нам досталась самая дальняя от дверей, самая большая клетка. Долго мы жили в этом углу телятника.

Джульбарс за клеткой облюбовал себе место. Он днями лежал там — никому не мешал, никого не тревожил. В этом сарае коротали дни ещё несколько семей. И никто не замечал, когда он выходил на улицу. Поздно вечером уйдёт и чуть свет вернётся на место.

— Почему он днём не выходит? — спросил я однажды своего старшего брата. Он пожал плечами и предложил:

—Давай мы его вытащим во двор.

— И не пытайтесь, — вмешалась в разговор бабушка.

— Почему?

— Не пойдёт!

— Ну почему? — добивался я ответа.

— Там немцы, — сказала бабушка.

— Ну и что?

— А то, что они из винтовки по нём стреляли. Лаял он на них как на самых заклятых врагов. Выстрелили да не попали. Напротив коза за кол была привязана, так пуля в неё угодила… Съели немцы козу, а она доилась. Чем теперь Анна своих близнецов кормить будет, ума не приложу. Своё молоко у неё от горя пересохло.

Бабушка хотела ещё что-то сказать, но за клеткой ни с того ни с сего за рычал Джульбарс. Мы все, как по команде, повернули головы. Наш любимец стоял за штакетной решёткой клетки, широко расставив ноги и навострив уши в сторону дверей сарая.

—Замолчи! Ляг! — приказал я Джульбарсу, всем телом подаваясь вперёд, к дверям.

— Пойди, посмотри кто там, — обратилась ко мне бабушка.

Я побежал по проходу между клеток. В тамбуре никого не было. А вторые двери я не стал открывать. Вернулся назад и, глядя на Джульбарса, сказал:

— Он сам не знает, на кого рычит.

Джульбарс бросил взгляд на меня и (ещё чего не хватало!) залаял. Открылись двери, и в сарай вошли два фашиста и полицай.

«Знать, они на улице были, — мелькнуло у меня в голове. — Знать, их и там учуял мой Джульбарс».

В следующую секунду я перевалился через решётку и сдавил руками обе челюсти рассвирепевшего пса.

— Встать! — заорал полицай, где-то на середине сарая.

Все хуторяне встали в своих клетках.

Полицай показывал пальцем и повторял одно и то же: «Ты, ты, ты…». Он отобрал десять женщин, и немцы погнали их на работу — картошку на кухне чистить, здание комендатуры мазать и белить.

Я отпустил Джульбарса. Он снова залаял на только что закрывшиеся двери сарая. Полаял и замолчал. Молчали и люди в клетках. Какая-то особая воцарилась в них тишина. Тревожная, зловещая. Нарушил её наш сосед:

— За этого кобеля нам головы поотрывают.

— Это они могут, — неожиданно поддержала соседа наша бабушка и добавила: — Мы люди советские.

— Были советские, — прогундосил сосед, и по всему его широкому лицу расплылась, как масло по бумаге, кислая, противная улыбка.

— Ну, если так, — сощурила глаза бабушка, — тебе бояться нечего. Голова останется нетронутой. А кобеля мы пристроим в другом месте.

Бабушка наклонилась ко мне и стала успокаивать:

— Знаю я хорошее местечко на ферме. За яслями в полуразваленной конюшне будет он жить. Там и затишек, и крыша над головой.

Джульбарс опять зарычал и рванулся к дверям.

— Молчи, не надо! — просил я его.

Раскрылись двери и снова в сарай вошли немцы.

Дуэль русской собаки и немецкого пса

Четверо. Двое с большущими кинокамерами, а задний — с огромной овчаркой на поводке. Вошли с бойким разговором, смехом, выразительными жестами. Остановились у одной из клеток. Начали снимать её обитателей. Теперь я знаю, для чего они это делали. В своих фашистских кинотеатрах показывали документальные фильмы. Вот, мол, куда мы советский народ загнали!

Дуэль русской собаки и немецкого псаНемцы всё ближе подходили к нашей клетке — самой многолюдной. Кроме мамы, тёти и бабушки — восьмеро в ней детей. Сидим. Притаились зверятами. Подходят ближе.
Поднимаясь с места, самый меньший из нас кричит, мешая слова с визгливым плачем:

— Вот придёт папка, привезёт мне ружьё.

Мать протянула к нему руки, да так и застыла в этой позе. Потому что наш малыш сделал шаг вперёд, навстречу к подошедшему к клетке немцу. Тот достал из кармана конфету, сделал знак немцам с кинокамерами и протянул руку через борт решётки.

— На! Кушайт! — сказал он малышу.

А тот стоял и глядел исподлобья на тёмные стекляшки объективов, взявших его на прицел.

— На! Кушайт! — повторил фашист. Но теперь уж пропала на его лице улыбка. В третий раз он не попросил, а рыкнул:

— Нна! — и что-то зло, лающе добавил на своём языке.

Рванулась с места бабушка. На коленях приблизилась к внуку. Подталкивала его вперёд, приговаривая:

— Да бери ты эту конфету, пускай снимают. Тешатся.

Она хотела она разрядить обстановку, но сделала хуже. Внук разревелся, а за клеткой зарычал, залаял Джульбарс. Зарычала и немецкая овчарка.

Русский пёс перегрыз горло Жану

Фашист положил конфету в карман, вместо неё в руке появился пистолет. Немец направился между клеток туда, где лежал пёс. Перевалился и я через решётку клетки. Обнял его, прижался к немцу трясущимся телом. Жду. Вот он — фашист! Уставился на нас не моргающими глазами. Что-то мне говорит, а я не понимаю.

Тогда он позвал кого-то из своей шайки. Подошёл ещё один немец. Коротко посовещались, и тот, подошедший, на чистейшем русском языке сказал:

— Собаку веди во двор!

Я — ни с места. Немец навёл на нас дуло пистолета и засмеялся, а мать наклонилась к нам и сквозь слёзы просит:

— Веди, сыночек. Надо. Веди.

Мать бросила мне старый порванный женский чулок. Он и раньше поводком служил для Джульбарса, когда я с ним ходил к маленькой речушке, что текла по камышам под косогором недалеко от фермы.

Повёл я Джульбарса во двор. За мной немцы с овчаркой, а за ними все люди из клеток выходят.

На огороженном коровьем базу мне указали место, где я должен сто ять с Джульбарсом. Людей тоже немцы расставили полукругом позади нас. Двое фашистов с кинокамерами забрались на козлы. Стояли эти под мостки у недомазанной стены коровника. Не успели доярки и телятницы привести в порядок свою ферму. Рядом с козлами засох большой замес белой глины с соломой. Даже в одном из вёдер гор кой застыла глина напоминание о незаконченной мирной работе. Торчали на стенах рёбра дранки и куски полуобрушенной старой обмазки.

Против меня и Джульбарса стоял немец с овчаркой. Она изо всех сил натягивала поводок. Хозяин еле удерживал её, успокаивал, повторяя: «Жан, Жан!»

Красив был тот Жан. Стройный, подтянутый, уши торчат, и такие живые, вырази тельные глаза.

Ко мне направился тот немец, что по-русски говорить умеет. Метрах в пяти остановился и сказал:

— Отвяжи собаку и убирайся прочь.

Дуэль русской собаки и немецкого псаИ тут я догадался, что будет дальше. Немцы стравят собак и заснимут победу своей черноспиной овчарки.

Развязал я чулок на толстой шее Джульбарса. Густая, длинная на ней шерсть. Не добраться овчарке до горла. Погладил я друга, попросил сидеть, а сам побежал к тесному полукругу своих земляков. Прижался к матери, взял её за руку.

Джульбарс сидел на задних лапах, расставив передние и как-то неестественно выпятив вперёд мощную грудь, украшенную треугольником белой шерсти. Почти таким же, как у гималайского медведя. Он не рычал, не лаял. Но, присмотревшись, я заметил, как приподнималась и опускалась узкая полоска шерсти на загривке и подрагивал хвост, полукольцом лежавший на земле.

Джульбарс поглядывал то на меня, то на рвущуюся на поводке немецкую овчарку. Мне казалось, что он что-то обдумывал, что он всё понимал, знал, какой предстоит ему вынести бой.

Отпустил немец овчарку. Вытянувшись в струнку, она неслась к Джульбарсу, а он лишь приподнялся, напрягся всем своим телом. Готов был к стремительному прыжку. И он прыгнул. Только не на овчарку, а чуть в сторону, перед самой её пастью. В то же мгновение развернулся и прыгнул, теперь на спину пробегающего мимо врага. Но не точным был удар его клыков. Острые зубы скользнули по гладкому лбу овчарки, сошлись, аж клацнули. Дальше невозможно было ничего понять.

Куски шерсти, извивающихся ног, голов и хвостов. С минуту длилась такая неразбериха. А потом как по команде Джульбарс и овчарка отскочили в разные стороны, прижались животами к земле, уставились друг на друга налитыми кровью глазами.

Оба тяжело дышали. Раздувались у них бока. По свисающему языку овчарки стекала окрашенная в кровь слюна. У Джульбарса отвисало правое ухо и с его кончика быстро, быстро одна за другой падали на землю красные капли.

Передышка длилась недолго. На этот раз пошли в наступление с рычанием. Что там у них случилось? Немцы замерли. Овчарка крутила головой, упиралась передними ногами, а Джульбарс сдавал назад и тащил её за собой. Наконец я понял, что во время очередной схватки один из обоюдных ударов достался в пасть. Джульбарсу или повезло, или расчёт у него был такой, но обе его челюсти сжали нижнюю челюсть овчарки вместе с языком. Овчарка клонилась на бок. Пробовала дёрнуть головой назад, но это причиняло ей боль, она продолжала уступать. Джульбарс оттаскивал её всё дальше и дальше к забору коровьего база.

Немцам не понравилось это. Неподходящим был кадр для гитлеровской кинохроники. Один из них выхватил из кобуры пистолет и широко зашагал к собакам. Вслед ему что-то кричали немцы-кинооператоры.

Я тоже закричал:

— Это нечестно!

Мать прикрыла мне рот ладонью и прижала мою голову к себе.
Немец ускорил шаг, а потом побежал и с ходу, как футболист по мячу, ударил Джульбарса в бок носком сапога. Этого было достаточно, чтобы на какое-то мгновение вывести из строя Джульбарса, а овчарке освободиться от его хватки и самой перейти в атаку.

Теперь уже она трепала медвежью шкуру Джульбарса, крепко вцепившись в за гривок. Немец вернулся на своё место удалился из кадра, махнул рукой тем, что сидели на козлах, снимайте, мол, теперь наша берет.

Но не тут-то было! Джульбарс, собрав всю свою злость и силу, вырвался из пасти овчарки. После мы удивлялись его мужеству, когда обрабатывали рану креолином. Это лекарство нашла где-то на ферме наша вездесущая бабушка. Стиснутые зубы овчарки, словно ножом разрезали шею Джульбарса, когда он делал свой последний решительный рывок. Считай, сам себе разорвал загривок.

Но другого выхода у него не было. Он вырвался и упал на бок. На какую-то долю секунды голова его оказалась под горлом овчарки. Молниеносный захват зубами, и враг с перекушенным горлом захрипел у ног победителя.

Но победителю надо было спасаться, и он метнулся к людям, а за ними через дыру в заборе выскочил на выгон и понёсся вниз, к речушке, в густые заросли камыша. Немцы, убежавшие на выгон стрелять по Джульбарсу, больше не вернулись.

Долго не расходились люди, поглядывали на вытянувшуюся на земле овчарку, о чем-то перешёптывались. Запомнилась отчётливая фраза бабушки: «То и Гитлеру будет!»

Смерть Тихоновны

Недели две Джульбарс не появлялся на ферме. Но встречались мы с ним ежедневно. Я сам к речушке бегал, то с матерью туда ходили. Мы никогда не звали его из камышей. Он видел или слышал, когда мы спускались по косогору от фермы. Не успевали подойти к берегу, а он уже бросался к нам из густых зарослей, весело лаял и лизал нам руки.

Мы заново смазывали его раны креолином. Подыскивали слова потеплей. Хотелось хлебца дать ему или косточку. Но откуда такое счастье?! Доставал я из-за пазухи сэкономленную лепёшку из гнилого проса. Мать, взглянув на этот мой жалкий подарок, закрывала лицо руками и плакала.

Сегодня мне есть чем её успокоить:

— Не надо, ма! Скоро мы вернёмся домой, и опять у нас будет чемодан конфет и сколько угодно хлеба.

Мать не отрывала рук от лица. А я тормошил ее и продолжал:

— Ты же видела вчера вечером, как горело небо там, над Доном, над нашим хутором, слышала, какой гул доносился оттуда. Сама говорила, что это наши «катюши» по фашистам лупят.

Мать показала из-под ладоней заплаканные, и в то же время смеющиеся глаза.

— Да не лупят я говорила, бьют.

Я хотел ответить: «Ну и пусть бьют. Какая разница?»

Но тут что-то насторожило Джульбарса. Он резко приподнял голову, навострил уши. Мы осмотрелись. Кругом никого, ничего не слышно. Но Джульбарс напряжённо вслушивался, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Наконец и мы услышали гул самолёта. Летел он от Дона с передовой. За ним и второй вынырнул из-за горизонта. Расстояние между ними уменьшалось с каждой минутой.

— Ма, — закричал я, — да это же наш самолёт фашиста догоняет!

И только проговорил я, смотрим, передний, немецкий самолёт клюнул носом над нами, с грохотом вспыхнул и пошёл на снижение. Совсем недалеко, за степным холмом, раздался взрыв. И услышали мы, как задрожала под нами земля. Наш маленький юркий самолёт развернулся, перевалился с боку на бок, помахал нам краснозвёздными крыльями и помчался на восток, за Дон.

Я обнял своего Джульбарса и кричу ему, задыхаясь от радости:

— Видишь, как наши лупят… глянул на мать и прошептал, — бьют фашистов!

Но день нашего освобождения наступит ещё не скоро. Надо было пережить осень и начало зимы.

Как-то в один из хмурых октябрьских дней мы вернулись с сестрой на ферму из хутора. Ходили мы там по дворам с полотняными торбами. Местные жители не покидали своих домов, и потому у них была возможность поделиться кое-чем из продуктов, чтобы поддержать хотя бы моих меньших братьев и сестёр.

Принесли мы большущую тыкву, две столовые свеклы и несколько пышек из настоящей муки. Подошли к своей клетке, готовы были поделиться своей радостью. И застыли на месте. На середине клетки, вытянувшись во всю длину лежал Джульбарс, а бабушка водила по его спине ершистым пучком проволоки.

Мы успокоились, когда поняли, что бабушка снимала с Джульбарса пух. Он как раз линял, менял свою летнюю шубу на зимнюю.

— Ну что рты пораскрыли? — улыбнулась нам бабушка, смотрите, какой длинный наборный пух! Всем вам к зиме носки вывяжу. Я уже и веретено приготовила.

И она показала выструганную ею самою конусную палочку с отверстием в конце. Наши бабушки! Их уже нет среди нас. Многих нет. И никто их в бронзе не отлил, а надо бы! Их трудолюбие, завидная стойкость перед любыми невзгодами, смелость, изобретательность спасли тысячи, сотни тысяч ребят, попавших в военный ад.

Помню, моя бабушка и бабушка другой семьи совещались в нашей клетке:
— А может быть, всё-таки сходим домой, — говорила одна.

— Путь не близкий, — отвечала другая. А идти надо. Там и зерно, и картошка остались, чем-то же надо кормить внучат. Вон их сколько, желторотиков. И зима на носу.

У хутора блиндаж на блиндаже, пушка на пушке, а гитлеровцев — колом не провернёшь. Не пускают нашего брата за передовую. Бабам гранаты под ноги бросают. И ржут как лошади. Тихоновну, подружку нашу, так-то и убили.

Помню, рассказывала бабушка, как всё это случилось. Возвращались женщины на ферму. Позади — осиротевший хуторок, впереди — передовые части немцев. В руках и на плечах у женщин — драгоценные узелки и оклунки.

— Неужто отнимут и нонче? — застонала одна казачка. — Околеть бы им хоть на час, пока мы пройдём. Совсем бы им околеть, кобелям бездворным.

Проходили мимо артиллерийского расчёта. Каждая мышца сжалась в упругий комок. И вот, снова окрик, как выстрел:

— Хальт!

Подошли двое: один рыжий широкоскулый, другой с выхоленным лицом. Глянули на него женщины, и затеплилась в сердцах надежда: «Такой молодой. Неужели и он зверь?».

Но молодой, красивый, словно бичом хлестнул:

— Ррассыпайт прродукт!

Женщины окаменели.

— Высыпайт! — заорал он.

Стали высыпать в кучку осторожно, жалеючи каждую крошку пищи.

— Не так! — офицер подскочил к одной из женщин, вырвал у неё узелок, широко вокруг рассеял содержимое, остервенело стал топтаться по клубням картошки, по кусочкам драгоценной соли, по кусочкам заплесневевших сухарей.

А потом им приказали идти. И они пошли, тяжело, неохотно, словно еще на что-то надеялись. Офицер вырвал у рыжего из-за по яса гранату с длинной деревянной ручкой. Женщины отходили все дальше.

Офицер размахнул я, но раздумал, не бросил. Может, побоялся шального осколка, подождал ещё немного. И вот закувыркалось в воздухе полено, таящее в себе смерть, полетело вдогонку людям. Одна из женщин (та самая Тихоновна) шла далеко позади своих попутчиц, и граната взорвалась у нее под ногами.

Джульбарс спасает бабушек

После этого случая люди перестали проведывать свои дома. Притаились. По тянулись холодные и голодные дни в телячьих клетках.

Бабушки продолжали разговор:

— Там, у хутора, балка лесная есть. Одна вершина почти в улицу упирается, а другая далеко в степь уходит. Может, по ней проберёмся ночью? Пойдём. Была, не была.

Вечером бабушки покинули ферму. Сначала бодро шагали по степному раздолью. Где по дороге, а где напрямик, по целине, по краю оврага или по полю, которое в зиму осталось невспаханным. Стемнело. И сразу стали увеличиваться и приобретать уродливые формы встречные кусты, отдельные деревца, кучи старой соломы. И всё это вроде бы двигалось, готовилось к нападению.

Жутко бабушкам. Какое-то время шли молча, настороженно. И вдруг одна из них вскрикнула:

— Ой! Кто это?

— Авaв! — ответило им.

— Да ведь это же наш Джульбарсик, — пропела радостно другая.

Позвала к себе, приласкала, удивленно спросила:

— Да как же ты шёл за нами, что не слышно, не видно тебя было?

Джульбарс знал, как идти! Пока было видно, держался от ходоков за харчами на внушительном расстоянии. Боялся, что прогонят его назад, на ферму. А когда стемнеет, наверняка не прогонят, примут в свою компанию, в помощники возьмут. Расчёт оправдался. Бабушки настолько обрадовались его появлению, что даже лепёшку просяную дали.

Теперь Джульбарс убегал далеко вперёд, разведывал путь. О малейшей опасности он дал бы знать. Но родная ночная степь пока не грозила бедой. Джульбарс поджидал своих попутчиков, подзывал их своим «авав». Привыкли глаза к тем ноте, и старушки шли смелее. Теперь они хорошо ориентировались в степи. Вскоре различили в ночи насыпь у знакомого пруда. Это уже земля родного колхоза. До дома ровно пять километров. Можно прибавить шагу на радостях.

Но тут их остановил Джульбарс. Забежав вперед, он не позвал их лаем, а вернулся и ткнулся мордой в ноги своей хозяйки.

— Ты что? Ты почему меня не пускаешь? — шептала бабушка, пыталась шагнуть вперед, но Джульбарс преградил путь.

— Глянь! Там огонёк! — протянула руку вперед подруга нашей бабушки.

— Да ведь это немцы! А я тебе что говорю. Это из блиндажа светится.

Рассказывали, что тут у них по обеим сторонам пруда целая батарея стоит. Да вон и пушки. Видишь?

— Вижу.

Бабушки растерялись. Здесь не пройдешь. Слишком открытое место. Ореховским бугром прозвали этот уголок донской земли казаки из хутора Демидовского. Всего какой-нибудь километр пройти, а там начнутся балки, лощинки.

Куда-то в сторонку побежал Джульбарс. Ждать пришлось недолго. Вернулся и, слабо скуля, позвал присмиревших бабушек за собой. Прошли метров сто, и оказались у поля подсолнечника. Здесь оно начиналось, а кончалось где-то внизу, под Ореховским бугром. Бабушки обошли поле и продолжили свой поход по другой его стороне, под прикрытием густых, высоких стеблей с корзинками. По пути они сломали по одной такой корзинке. Шли, лузгали крупные, полные семечки, хвалили их и ругали войну. Какой урожай пропадает! Добрые руки вырастили его, а злые убирать не дают.

Джульбарс зубами держит гада за холку

Вернулась наша бабушка на ферму перед рассветом на второй день. Устало присела в уголок клетки и расплакалась. Плакала и улыбалась, черным передником вытирала глаза. На наши вопросы отвечала загадочным покачиванием руки у рта: мол, тихо. Случилось такое, о чем не расскажешь громко. Вся её маленькая сухонькая фигурка в свете тусклой коптилки, сделанной из гильзы противотанкового ружья, выражала и страх, и муку пережитого, и затаённую гордость. Наконец, она тихо сказала:

— Убивал меня немец. За Ленина убивал. Посмотрела она в наши остановившиеся глаза и продолжила:

— Лежу на чердаке, ноченьки жду. Под головой мешок с просом. Рядом другие оклунки то с солью, то с мукой. Холодно. А спать хочется, глаза слипаются. Слышу сквозь дремоту — кто-то на потолок поднимается. Я — шасть за медогонку. Притаилась. Жду. Потоптался ктото рядом со мною, притих. Потом — бабах! Аж в ушах закололо. И снова трясь! «Да в кого ж ты, бандюга, стреляешь?» — думаю. Не наших ли ребятушек на той стороне Дона высматриваешь и сничтожаешь?». Выглянула я из-за медогонки. Гляжу, лежит, каин, посвистывает, целится в дыру под крышей. В станину целится. «Эх, стукнуть бы тебя, фитиля длинноногого». Сама не знаю, как у меня в руках топорик оказался. Им я соль из ящика припрятанного выдалбливала. И только это я надумала подобраться к нему, а он в это время приподнялся. Закурить захотелось антихристу. И тут он увидел меня. Плечо не успела я спрятать за медогонку. Как заорёт он что-то по-своему, а потом по-нашему: «Руки вверх! Выходи!»

Выхожу и говорю ему, как ни в чём не бывало: «В кого стреляешь?». А он глазищи вытаращил испрашивает: «Ты что здесь делай?». Показываю мешок с просом: «Вот набрала внучатам». «Иди», — говорит и направляет свою пушку в сторону дыры под крышей. Смотрю туда, за Дон. Вся станица отсюда, как на ладони видна.

— Парк смотри, — приказывает немец, — Ленин видишь? Памятник? Из чего он сделан?

— Из гипса.

— А почему я стреляй, а он стоит?

— Это же Ленин! Соображаешь ты, дурья твоя башка?

Глянул фашист на меня волчищем лютым, и показалось мне, будто зубами клацнул:

— Ты коммунист? — ткнул он меня пальцем в грудь и еще злей прошептал: — Шволочь!

— Сам ты дерьмо последнее, — говорю я, а у самой всё тело трусится. Не страх меня трясёт злость. Я бы ему всё сказала. Не дал.

— Иди! — кричит.

Спустились мы с чердака. Вывел он меня во двор, поставил за домом под грушею, отошёл метров на десять и целится прямо в лицо. Выстрелил раз, другой. А я стою, прошу его: «Не убивай. Мне умереть не страшно. Надо зерно отнести детишкам. Не убивай, слышишь?». А он улыбается и всё стреляет мимо. Издевается тварь. Ещё раз успел выстрелить. Пуля свистнула где-то у шеи, и усыхала я, как шевельнулся конец моего платка. В ту же секунду немец неловко раскинул руки, задрал их вверх. Брякнулось оземь оружие.

Фашист с криком сглотнул воздух и с вытаращенными глазами стал тихо опускаться, а на спине у него — Джульбарс. Зубами держит гада за холку. Упал немец, лежит ничком, и пена у рта.

Джульбарс ко мне подбежал, трётся о ноги. Иду я поближе к этому немцу мёртвому (а может, его обморок с ног свалил) и говорю ему, распроклятому: «А жидкий ты на расплату, гад. Памятник... Ленина... ему расстрелять захотелось. Не выйдет. Это ты и всё ваше отродье в русской земле сгниёте, а мы будем вечно жить!».

Бабушка благополучно добралась до нашей фермы и принесла продукты.
С неделю пировала наша семья. Варили кашу из зёрен пшеницы, ели пышки из проса толчёного, картошкой баловались. И молочко было. Корову мы с собой в эвакуацию забрали. Она то нас и выручала, когда совсем нечего было есть.

Как погиб Джульбарс

Давно это было, но никогда не забыть мне такую картину. Бабушка с ведром идёт за сарай. Мы, восемь «гавриков», следом. Бабушка садится доить корову, а мы ждём. Сопим простуженными носами, но все равно улавливаем вкусный запах парного молока. У каждого из нас в руках банка из под итальянских консервов. Держим банки за отогнутые кверху крышки, и, чтобы заглушить голодное свое нетерпение, разглядываем на этих крышках причудливые надписи и удивительно красивый рисунок. С каждой банки глядела на нас, как живая, зелёная пучеглазая лягушка.

Бабушка устало поднимается с приземистого ящика, что служил ей вместо стульчика, и разливает прямо из ведра нецеженое тёплое молоко в наши кружки-банки. Пьём, глаза позажмурили. Выпьем, а бабушка снова наливает и «наряд» тем временем нам даёт:

— Там, в буераке, я травы накосила. Надо переносить да положить корове на ночь. И начнёт сокрушаться:

— Скоро зима. Сена нету. Пропадёт худоба.

А зарезать такую кормилицу — всё равно что себя жизни лишить. Опустошали мы банки и почему-то только тогда замечали Джульбарса. Глядим на него виновато, а он отворачивается, отводит умные свои глаза в сторону. Будто не нам, а ему стыдно, что мы с такой жадностью «выдули» по две банки молока и забыли ему оставить. Спешим искупить вину, в несколько голосов просим бабушку:

— Хоть немножечко. Хоть капельку дай Джульбарсику молока.

Бабушка останавливается. Смотрит грустными глазами в ведро и, наверное, думает: «До войны я ему не капельку, а целый кувшин отдала бы».

И всё же она поворачивается к нам. Мы бежим к ней со своими банками, она решительно льёт молоко в одну из наших чуть ли не через край. В ведре остаётся не больше пол-литра. Это старшим на завтрак.

Картина такая повторялась изо дня в день, потому что корову доили утром и вечером. Но наступил день, когда всё это кончилось. Бабушка пошла доить корову, мы и Джульбарс побежали за ней. Только она села на свой маленький ящик, как из-за угла сарая вышел длинный, длинный немец с котелком, приблизился к нам и тоже стал ждать молоко. Бабушка вдруг встаёт и говорит:

— Кончилось у коровы молоко. — И показывает немцу пустое ведро.

А он взял бабушку своей лапищей за плечо и оттолкнул в сторону. Сел на стульчик и давай доить. Молоко упругими струйками звонко забило о дно котелка. Стоим мы с открытыми ртами и ничего поделать не можем. Глянула на нас бабушка залитыми слезой глазами, порывисто рванулась с места и к немцу:

— А ну хватит, ирод! Видишь, сколько ртов стоит!

А немец доит себе и не слушает.

— Хватит! — кричит бабушка и в то же мгновение размахивается ведром и бьёт им фрица по голове.

Вскочил он, как ошпаренный. Увидели мы, что Джульбарс приподнялся, напрягся, приглушённо зарычал. Но немец не обратил на него внимания, схватил бабушкину руку выше запястья и сжал так сильно, что она вскрикнула. Завернул он ей руку за спину и толкнул вперед. Куда-то хотел вести.

Джульбарс бросился на выручку. Не успели мы и глазом моргнуть, как он своей медвежьей пастью схватил немца ниже пояса.

Сначала под разорванными штанами показалось что-то белое, а потом залилось красным. Заорал фашист не своим голосом, а Джульбарс ещё раз тяпнул его за ногу.

И тут загремели выстрелы. Один, другой, третий. Джульбарс, верный наш друг и защитник, взвизгнул тоненьким голоском и, не поднимаясь на ноги, развернулся, пополз к нам. Еще одна пуля догнала его уже у наших ног. Джульбарс приподнял голову, глянул на нас потухающими глазами, и большая медвежья умная его голова глухо ударилась о подмёрзшую землю.

http://topwar.ru/88951-duel-russkoy-sob … o-psa.html

0

7

Русские женщины. Такая простая жизнь
09.03.2016, 06:27
Автор Полина Ефимова

Восьмое марта в годы войны особо не отмечали. Да и после войны дел было столько, что они, женщины, порой забывали, что сегодня их день. Но с годами жизнь стала легче и праздников больше. С 1965 года этот день стал нерабочим. И они стали тоже праздновать со всеми, радуясь, что судьба дала им шанс выжить и хоть во второй половине своей жизни насладиться цветами, что дарили им.

Трактористка Мария

Земля была мерзлая, твердая, не поддавалась никакой лопате, даже самой острой. И Марии с подругами приходилось орудовать ломом. Он сам по себе был очень тяжелый, а копать им землю вообще было невыносимо.

— Мы всю зиму ломами долбили землю, рыли за хутором Быстрым и под Чекаловым противотанковые рвы, — вспоминает Мария Павловна Миненко. — Как было холодно! Руки примерзали к металлу, саднили кровавые мозоли, неимоверно болела спина. Но надо было строить преграды немцам, стремившимся захватить Сталинград. И тяжкий труд наш был вознагражден. Отступая с боями, их танки не могли выбраться из рвов, выкопанных женскими натруженными руками, попадали в ямы и натужно ревели, не могли стрелять.

Мария Павловна умолкла, перебирая в памяти пережитое. Мы беседовали в светлом, уютном доме ее сына Бориса, проживающего в хуторе Грузинове. Пожилая женщина, светясь приветливой улыбкой, с добрым и ласковым лицом, открытым навстречу людям, охотно рассказывала о своем житье-бытье в далёкие годы, которые для современной молодежи — история, а может, и сказка со страшными картинками.

— Родилась я в хуторе Черноракове, который находился на территории нынешнего Вольно-Донского сельского поселения, — продолжала она свои воспоминания. — Отец сажал в степи картошку, бахчу, держал небольшое подсобное хозяйство. Тем и кормились. В семье было пятеро детей. Я вместе с братьями и сёстрами помогала родителям. Так и жили до коллективизации. Когда появилась возможность учиться, мне было уже десять лет. В 1933 году пошла в школу. Но хватило меня лишь на три класса. Не смогла вытерпеть насмешки от младших, которые потешались над моим высоким ростом. Решила, что лучше помогать семье.

Маша не чуралась никакой работы, выполняла всё, что ей поручали. А когда началась война и всех мужчин, за исключением тех, у кого была «бронь», призвали на фронт, труд подростков был очень востребован.

Совершеннолетие Маши пришлось на тяжелый для страны и всего народа 1941-й год. А в следующем она всю зиму копала окопы.

Весной девчонки вернулись домой, где их ожидал труд прицепщиков. Вскоре Мария окончила курсы трактористов и с гордостью самостоятельно управляла СТЗ. Но это было поначалу. А потом их район хоть и освободили от немецко-фашистских захватчиков, но война продолжалась. И в тылу тоже жили по военным законам. Вставали в 3.00, чтобы успеть на работу. Маша заводила трактор, вместе с прицепщиком цепляла бороны или сеялку и выезжала в поле. И пахала, и бороновала, и сеяла.

— Хорошо еще, если трактор быстро заведется, — продолжала свой рассказ Мария Павловна. — А бывало и так, что крутишь, крутишь ручку, но все напрасно. Сколько слёз я тогда пролила в ожидании помощи. Светало поздно, а зажигать фары на тракторе нельзя было, так как иногда над полями пролетали немецкие самолеты. Не дай Бог, огонёк привлечёт внимание лётчика. И тогда начнется обстрел. Страсть Господня! Однажды ночью мне пришлось работать без прицепщика. Управляя трактором, без конца оглядывалась, всматриваясь, не отцепилось ли оборудование. Не передать словами, как было тяжело, — вздыхала она, взволнованная воспоминаниями.

Платили тогда мало, упор был на соревнование. При подведении итогов передовикам производства вручали красные флажки. На тракторе Марии тоже развевался такой флажок. Об этом она теперь рассказывает детям и внукам. В 1945-ом она вышла замуж за Ивана Архиповича Миненко, вернувшегося с фронта с простреленной рукой. Два её сына родились в первые послевоенные годы: Александр — в 1946-ом, а Борис в 1947-м.

Только бы жить да радоваться, ведь вместе, одной семьей, легче было переносить трудности послевоенного времени. Но не долгим было женское счастье Марии. В 1949-ом от ран скончался супруг. И беды посыпались одна за другой. Чтобы как- то выжить, Мария Павловна подалась с малолетними детьми в другой хутор, а затем переехала в село Ново-Павловка, где рядом с жильём была школа. Продолжала работать, чтобы детям дать образование. Старший стал учителем, работал директором Вольно-Донской средней школы, младший занимался сельским хозяйством. С ним-то и живёт сегодня ветеран трудового фронта Мария Павловна Миненко, награждённая медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и многими юбилейными наградами, вместе с его семьей радуется своим троим внукам и троим правнукам. Несмотря на почтенный возраст — в нынешнем году отметит своё 90-летие — она очень подвижна, приветлива, старается быть всем полезной. А дети окружили маму заботой и любовью, стремятся, чтобы она меньше обращала внимание на свои недуги.

Оперуполномоченный Клавдия

Она родилась в 1923 году в Астрахани в семье рабочего. После окончания школы, поступила учиться в университете в городе Петрозаводске. Но всё перечеркнула война. Обратилась в военкомат с просьбой отправить на фронт, но там отказали и поручили сопровождать в эвакуацию до Саратова семьи пограничников.

Клавдия Ивановна Кузнецова в ноябре 1942 года она снова просится на фронт и её просьбу удовлетворят. Она была направлена в воинскую часть №28238, входящую в 28-ю армию, с которой прошла фронтовой дорогой, освобождая Элисту, Сальск, а в феврале 1943 года — Ростов. В сентябре 1943 года была принята на службу в органы МВД. Была инструктором политотдела, сотрудницей многотиражной газеты, оперуполномоченной одного из отделов УВД Ростоблисполкома, избиралась секретарём комсомольской организации управления, участвовала в прочёсах, облавах, борьбе с бандитизмом, в ликвидации беспризорничества, ухаживала за ранеными. Неоднократно поощрялась за примерную службу.

Биография её такая же чёткая, ладная и до простоты понятная, как сама Клавдия Ивановна. Она рассказывает о себе, будто докладывает руководство о проделанной работе и ничего личного, лишнего не добавляет. Хотя могла бы, но не стала в силу своей природной скромности, в силу своего воспитания. Она жила и трудилась, как сотни таких же юношей и девушек, восстанавливая разрушенное войной народное хозяйство. Этот труд подвигом не считался. Он был обычным. И только в 1952 году она смогла осуществить свою мечту — окончила Ростовский государственный университет, но службу в рядах МВД не оставила и продолжала служить там на разных должностях.

И после ухода на пенсию она активно принимала участие в ветеранской работе. Вошла в совет ветеранов ГУВД, стала заместителем председателя Ростовского городского клуба ветеранов и молодёжи «Патриот».

Однажды она ехала с очередного заседания в автобусе и услышала, как полупьяный мужчина пристаёт к девушке. Дёргал её за руку, что-то бормотал. Девушка заплакала. Все в автобусе старались не замечать безобразную сцену. Клавдия Ивановна два раза попросила молодого человека угомониться. Вмешательство пожилой женщины ещё больше распалило пьяного человека, и он замахнулся на неё. Мгновенно Клавдия Ивановна применила приём, заломила руку и воющего от боли мужика выкинули из автобуса, благо водитель, наконец, среагировал.

Вот так иногда приходится Клавдии Ивановне в мирной, казалось бы, жизни отстаивать свою честь и достоинство и незнакомых ей людей.

Мария Фёдоровна

Её уже нет в живых, но я хорошо помню эту женщину. В молодости она вместе со своими сверстниками в годы военной поры вынесла на своих плечах неимоверные трудности, тяготы и лишения, испытала голод и холод. Принимала участие на сооружении оборонительных рубежей (рытье окопов), ухаживала за посевами, жала серпами поспевшие хлеба, обмолот вели вручную — цепями. Работали от зари до зари, старались обеспечить фронт всем необходимым, чтобы наши солдаты смогли поскорее победить ненавистного врага и вернуться домой.

— В одно время мне поручили носить почту, — рассказывала при жизни Мария Фёдоровна Звонкина. — Ох, и насмотрелась я тогда на горючие слезы жен и матерей, получивших «похоронки»! Ноги отнимались, идти не хотелось, а надо, так тяжело нести в дом такое огромное горе!

Потом Мария Фёдоровна окончила краткосрочные курсы механизаторов. И многие годы трудилась на сельхозмашинах в поле. «За день-то наездишься — на рычагах да на ухабах, ночью все тело болит», — признавалась она. Потеряла слух, то ли от простуды (в войну ведь теплой одежонки не было), то ли от постоянных душевных потрясений. Разговаривать с ней надо было громко, иначе не услышит, не поймёт. В последние годы перед пенсией ее снова можно было увидеть на улице села с большой почтовой сумкой через плечо. Вот такой она запомнилась мне. И наш долг — не забывать тех, кто не знал своего детства, вместе со взрослыми ковал Победу, поднимал страну после самой страшной и изнурительной войны.

Вера и пять её концлагерей

У неё удивительно лучистые глаза. Она радуется каждому мирному дню и каждой ночи. Вера Тимофеевна Бондаренко в 1941 году окончила школу. С первых дней войны — на трудовом фронте. После первого освобождения Ростова, осенью и зимой 1941-42 годов по направлению военкомата в составе сапёрного батальона 37-ой армии, как вольнонаёмная, участвовала в подвозе боеприпасов к линии фронта и строительстве оборонительных сооружений под Таганрогом.

Осенью 1942 года, после второй оккупации Ростова, была угнана на фашисткую каторгу в Германию. За неоднократные побеги её несколько раз переводили из одного лагеря в другой, расположенных в разных городах: сначала это был Люмен, потом — Хаген, Липштадт, Дортмунд, Дюссельдорф. Всего — пять.

Но она выжила и увидела лица советских солдат-освободителей. В 1945 года Вера уже была в родном городе. Окрепнув, пошла работать. Но прошлое не забывалось. Об этом она написала несколько книг: «Этого забыть нельзя», «Судьбой и временем храним», «Сквозь призму времени».

36 рейсов Горлинской Анастасии

Она родилась в деревне Трифоново на Урале в крестьянской семье. Окончила медицинское училище. Когда началась война, несколько раз обращалась в военкомат. Но её пока не брали на фронт. И только в ноябре 1941 года Анастасия была вызвана повесткой и направлена медсестрой на военно-санитарный поезд №227. Это был легендарный поезд, который собрали на свои средства рабочие Егоршинского депо.

Тридцать шесть рейсов совершили медики этого поезда на фронт и вывезли под бомбёжками и артобстрелами в тыловые госпитали более 19 000 тысяч наших раненых солдат и офицеров, преодолев 152 332 километров пути. Этот поезд до сегодняшнего времени остаётся в строю и ежегодно отправляется в путь накануне Дня Победы по местам боевой славы.

Демобилизовалась медсестра Анастасия Горлинская в декабре 1945 года после расформирования военно-санитарных поездов в звании старшины.
В послевоенное время она много работала в центральной больнице Северо-Кавказской железной дороги.

Медсестра Женя Тюкина

Родилась в 1925 году в станице Ново-Минской на Кубани. Школу и медицинское училище окончила в Воронеже. В годы войны работала в госпитале, а затем в отдельном медсанбате 41-1 гвардейской дивизии. Прошла фронтовыми дорогами от Сталинграда до Вены в составе Донского, Степного, Первого, Второго и Третьего Украинского фронтов.

«Товарищ Тюкина работает в дивизии в качестве лаборанта с апреля 1943 года. За период боевых действий в дивизии при большом количестве раненых товарищ Тюкина, кроме своей непосредственной работы, сутками простаивала у перевязочного стола, не жаловалась на усталость, перевязывала раненых», — указывается в наградном листе на представление к медали «За боевые заслуги».

Младший лейтенант медицинской службы Тюкина Евгения Степановна День Победы встретила в Австрии. И плакала со всеми от счастья, что осталась в живых. Для неё этот день стал самым главным праздником.

Подпольщица Валентина

Валентина Животкова осталась в годы войны на оккупированной территории в своём родном Новошахтинске и попыталась организовать вместе со своими товарищами подпольную комсомольскую ячейку. Мать догадывалась, что дочь затеяла опасное дело и умоляла её в слезах не заниматься никакими опасными делами, затаиться, укрыться. Но Валентина стояла на своём. В составе подпольной группы она неоднократно участвовала в самых разных операциях. За этот подвиг была награждена медалью «За боевые заслуги».

После освобождения Новошахтинска от гитлеровских захватчиков, она стала журналистом, работала в редакции газеты «Знамя шахтёра», а с 1947 года — в Ростове в областной газете «Молот». Где мы с ней неоднократно встречались, и она напутствовала меня, ещё студентку как лучше писать.

Но как это бывает у молодых, я «взбрыкивала», мучилась в поисках новых форм, в Валентина Ильинична просила написать «по-нормальному».

Ну вот, кажется, научила. На вашу голову, господа.

С праздником вас, девочки! Спасибо, что мы когда-то встретились и спасибо, что могу о вас написать хоть несколько хороших строчек. Думаю, вам это будет приятно, и мне тоже: вот такие своеобразные «газетные цветочки» подарить самой себе и вам.

http://topwar.ru/91958-russkie-zhenschi … zhizn.html

0

8

ВОЕННОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Боевая подруга
03.04.2016, 04:26

«Русская планета» вспоминает о жительнице Томска, купившей для фронта танк и ставшей первой женщиной механиком-водителем танка

Датский режиссер Герт Фриборг посетил Томск, где снял некоторые сцены для своего короткометражного фильма «Боевая подруга» — биографической ленты о жизни Марии Васильевны Октябрьской. Большая часть материала была подготовлена на родине режиссера, но некоторые сцены было решено снимать в городе, который тесно переплетается с судьбой главной героини. История незаурядной женщины, удостоенной звания Героя Советского Союза, в материале «Русской планеты».

Дочь ссыльных, комсомолка и жена комиссара

Мария Гарагуля родилась в Таврической губернии (Крым) 16 августа 1905 года* в поселке Кият, ныне переименованном в село Ближнее. Росла она в семье крестьян, которых после раскулачивания в 1930 году сослали на Урал. Начальное образование, шесть классов, Мария получила в городе Джанкой на юге Крыма, куда переехала в 1921 году. Оттуда спустя четыре года перебралась в Севастополь. Там успела поработать на консервном заводе, затем была телефонисткой на местной телефонной станции.

В Севастополе Мария встретила своего будущего мужа, курсанта Илью Рядненко, за которого в 1925 году вышла замуж. Во время бракосочетания она оба сменили фамилию, став Октябрьскими. После окончания училище Илью Октябрьского пересылали из одного города в другой, а следом за ним ехала и Мария.

По словам Галины Битко, которая руководит культурно-образовательным отделом Томского областного краеведческого музея, до наших дней дошло мало личных вещей, принадлежавших Марии Октябрьской. Сохранились воспоминания, записки и мемуары однополчан и современников. Все они с одинаковой теплотой говорят о довоенной жизни Марии Васильевны.

«Веселая, жизнерадостная, приветливая и красиво одетая, она всегда привлекала к себе людей. Организовала кружок вышивки для жен командиров. Сама-то рукодельница настоящая, — так рассказывала о женщине участница Великой Отечественной войны Ирина Левченко. — Благодаря заботам Марии Васильевны солдатские казармы приняли уютный, домашний вид. В них появились портьеры на окнах и дверях, расшитые крестом и гладью, салфетки на тумбочках. И цветы, пусть не в вазах — в банках, а все-таки живые».

На все вопросы о том, как она все успевает, Мария с гордостью отвечала: «Жена комиссара должна показывать пример во всем!» Ее постоянно избирали в женсоветы частей и гарнизонов, в которые вслед за мужем приезжала Мария. Она была активной участницей и организатором оборонных и культурно-массовых мероприятий среди семей офицеров, а также в художественной самодеятельности.

После окончания курсов медицинской службы она обучилась стрелковому делу и окончила курсы шоферов. Также известно, что из 50 выстрелов из винтовки она попадала в 48 целей, хорошо бросала гранату, толкала ядро и метала диск. Илья Октябрьский гордился своей любимой женой.

В 1941 году судьба их развела. Через день после начала войны Марию вместе с другими членами семей офицеров эвакуировали в Томск, куда она смогла прибыть только в августе. На новом месте она сразу начала работать на местной стройке, а потом в Ленинградском техническом училище зенитной артиллерии, также эвакуированном в Томск. В конце лета она узнала о смерти мужа. Илья Октябрьский погиб 9 августа под Киевом.

Покупка танка и письмо вождю

Мария Октябрьская поехала в Новосибирск на встречу с женами офицеров, погибших на войне. После этого она решила вступить в Красную Армию. К тому времени ей исполнилось почти 40 лет, и поэтому ей приходили отказные письма на просьбу отправить ее на фронт.

Мешал встать в строй и туберкулез шейного позвонка, которым когда-то переболела Мария Васильевна.

Тогда вдова комиссара Октябрьского начала копить деньги на танк. Для начала она с помощью своей сестры продала все имущество, какое успела накопить к тому времени. После этого занялась вышивкой, так как необходимые средства от продажи скарба получить не удалось. Когда вся сумма — 50 тыс. рублей — была на руках, она отнесла деньги в Госбанк. И написала телеграмму Иосифу Сталину, которая была опубликована в марте 1943 года газетой «Красное знамя». В обращении к Верховному Главнокомандующему Мария просила построить на ее личные сбережения танк, и направить ее вместе с ним на фронт в качестве механика-водителя. В той же газете был опубликован ответ Вождя народов:

«Благодарю Вас, Мария Васильевна, за Вашу заботу о бронетанковых силах Красной Армии. Ваше желание будет исполнено. Примите мой привет, И. Сталин».

Как механик Октябрьская и просила, танк назвали «Боевая подруга». В то время, пока его собирали, Марию направили на обучение в Омск, где она должна была научиться вождению. Как отмечает Галина Битко, все экзамены она сдала на «отлично». После этого поехала на Урал и получила машину прямо с конвейера.

Боевая подруга
Танк Т-34 «Боевая подруга» в момент его передачи экипажу коллективом Свердловского хлебомакаронного комбината, зима 1943 года. Фото: tankfront.ru

После этого Марию Октябрьскую направили на Западный фронт, под Смоленск. Там она вместе с танком вступила в 26-ю Ельнинскую гвардейскую танковую бригаду. В середине сентября 1943 года танк «Боевая подруга» прибыл в Тацинский корпус. Известен и экипаж танка: командир — младший лейтенант Петр Чеботько, наводчик — Геннадий Ясько, радист — Михаил Галкин, механик-водитель — Мария Октябрьская. При этом все члены экипажа — фронтовики, награжденные орденами и медалями. По словам сотрудницы музея, экипаж танка звал механика не иначе как «Мама Васильевна», на что она всегда отвечала им — «сынки».

Гибель «Боевой подруги»

Хорошо известно о двух сражениях членов экипажа «Боевой подруги» и Марии Октябрьской. Одной из боевых задач в ноябре 1943 года стала необходимость перерезать железнодорожную магистраль рядом с населенным пунктом Новое Село в Сенненском районе Витебской области Республики Беларусь. Осложняли задачу скопление войск противника, чьи отряды было необходимо разбить, для выполнения поставленной задачи. Октябрьская, которая на тот момент уже стала гвардии сержантом, вместе со своим танком была в числе первых, кто оказался на позициях немцев.

В течение трех дней тяжелораненая Мария ремонтировала свою «Боевую подругу», которую подбили во время боя. Прежде чем выйти из строя, танк успел уничтожить более 50 немецких солдат и офицеров, а также подбить вражескую пушку. После того, как Октябрьская смогла отремонтировать танк, экипаж в полном составе вернулся в расположение части. За это сражение женщина получала орден Отечественной войны I степени.

Второе известное сражение в биографии героини войны произошло в районе станции Крынка Витебской области. В середине января 1944 года началась танковая атака на железнодорожную станцию. Среди нападавших была и «Боевая подруга», которая своими гусеницами раздавила несколько противотанковых орудий, расположенных в населенном пункте. Во время сражения вражеский снаряд попал в «ленивец» танка — одно из направляющих колес боевой машины. Из-за повреждения техника встала, и Мария, несмотря на ожесточенную стрельбу, вышла наружу для ремонта.

Когда почти все было готово, неподалеку от Марии Октябрьской разорвалась мина. Несколько осколков ранили ее в голову. Тем не менее она смогла и в этот раз поставить танк на ход. После того, как она вернулась в часть, в полевом госпитале была проведена первая операция, во время которой стало ясно, что необходимо более серьезное хирургическое вмешательство.

Смерть и память

Во время пребывания Марии Октябрьской в госпитале ее наградили орденом за бой под Новым Селом. Во время вручения присутствовал весь состав «Боевой подруги». Тогда же, 16 февраля, механика-водителя самолетом переправили в Смоленск. Почти месяц она провела в больнице, но врачи не смогли помочь ей, и 15 марта 1944 года Мария Октябрьская скончалась. В начале августа того же года указом Иосифа Сталина ей посмертно присвоили звание Героя Советского Союза.

В итоге экипаж танка сменил три подбитые и сгоревшие во время войны машины. На четвертой машине им удалось закончить войну, дойдя до Кенигсберга. В знак уважения и памяти Марии Октябрьской, на каждом новом танке, полученном взамен сгоревшего, экипаж выводил название самого первого танка — «Боевая подруга».

Томичи чтят память героини. Так, например, на стене корпуса электролампового завода установлена мемориальная доска, со следующим текстом: «На этом месте стоял дом, в котором в 1941–1943 году жила Мария Октябрьская — Герой Советского Союза, сержант, механик-водитель танка «Боевая подруга», построенного на ее личные сбережения. Погибла в боях за Родину в 1944 году». Кроме того, возле гимназии № 24 ей установлен памятник. Вопреки некоторым мнениям, томская улица Октябрьская не имеет отношения к героине. Но в честь Марии названа одна из улиц Смоленска.

* Дата рождения указана по наградным документам. В некоторых источниках дата рождения указывается как 21 июля 1902 года.

Автор Александр Белкин

Первоисточник http://rusplt.ru/society/boevaya-podruga-22702.html
http://topwar.ru/93280-boevaya-podruga.html

0


Вы здесь » Россия - Запад » #ВОЕННЫЕ АРХИВЫ » Люди и война 1941-1945г.