Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » #ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ » Светлана Алексиевич:лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 г.


Светлана Алексиевич:лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 г.

Сообщений 21 страница 32 из 32

21

Послесловие к представленным материалам.

На мой взгляд прожившего почти 60 лет человека, перед нами психически больной человек, почему - то вымещающий своё внутреннее нездоровье на СССР, Россию. Открытые биографии не дают ответа, какая беда случилась с молодой женщиной. В ее жизнеописании отсутствуют такие понятия как любовь, семья, дети. На ее представленных фото тоже нет и намека, что ей знакомы женские радости - любовь, семья, муж, дети.
Из ее биографии я вынес, что это или глубоко обиженная на  советских мужчин, вследствие перенесенного оскорбления, женщина,  или пардон перед нами просто ДУРА от ума, пожертвовавшая своим женским естеством ради карьеры.
Ее ненависть ко всему СОВЕТСКОМУ говорит нам, что оскорбление мог ей нанести советско-партийный-комсомольский номенклатурный товарищ, оставшийся безнаказанным.
Может быть не все чисто с биографией матери, уроженки западной Украины и ненависть к СССР, России идет отсюда.
Как бы - то не было на мой взгляд, обычного человека, перед нами психически нездоровый человек, пытающийся вот уже более 30 лет заразить своей ненавистью окружающих, которого надо лечить....

Константинус.

Отредактировано Konstantinys2 (Чт, 15 Окт 2015 05:56:54)

+1

22

Konstantinys2 написал(а):

на мой взгляд, обычного человека, перед нами психически нездоровый человек,

Костя, я думаю, что она совершенно здорова.

В настоящее время либерасты - это просто конкретное мироощущение.
Это в принципе обычные русские западники.
Они и транслируют западный взгляд на Россию как на страну врожденных рабов, языческих варваров, которую надо уничтожить.

Не советское они часто ругают, а именно русское, под маркой советского.

0

23

Maquis написал(а):

Не советское они часто ругают, а именно русское, под маркой советского


Возможно, возможно...

0

24

Нобелевку — за «Слава Украине!»
Автор: Александр Шамшиев

Нобелевскую премию по литературе получила горячая поклонница майдана, рассказывающая, что русские всегда уничтожали белорусов.

Беларусь ликует — Нобелевская премия по литературе досталась Светлане Алексиевич. Таким образом Алексиевич одновременно стала первым нобелевским лауреатом-гражданкой Беларуси и первым за долгое время автором, пишущем на русском языке, кто получил эту престижную награду. Белорусские власти, включая президента, поздравили Алексиевич и отнеслись к событию весьма благосклонно, несмотря на то, что лауреат является последовательным критиком режима Александра Лукашенко вплоть до того, что называет современную Беларусь смесью мафиозного и советского государства. Поздравления отправили и президент Украины (Алексиевич родилась в Украинской ССР), и министр культуры РФ. Последнее особенно показательно, учитывая политические позиции автора — если для нее и существует зло, достойное официального Минска, то это официальный Кремль.

Это говорит о том, что как Минск, так и Москва спокойно относятся к критике в свой адрес и понимают, что когда прозу на русском языке признают лучшей в мире — это в любом случае позитивное достижение и благо для русской культуры в широком смысле слова.

Вместе с тем, оставив литературные качества профессиональным критикам, невозможно игнорировать очевидный политический фон, сложившийся вокруг присуждения премии. Среди интеллектуалов на европейском континенте Светлану Алексиевич можно смело ставить в ряд профессиональных изобличителей России вроде французского философа Андре Глюксманна. Если брать следы в прессе и сравнивать тон в отношении РФ, ближайшая российская ассоциация — Валерия Ильинична Новодворская. Что ни статья и интервью — она борется с «путинской диктатурой», хуже которой только родная «тоталитарная» Беларусь, сравнивает Россию с Северной Кореей, выступает против присоединения Крыма, восхищается обоими майданами (успехам которых Россия, по ее мнению, должна завидовать). Нелишним здесь будет напомнить, что судьбой литературной «нобелевки» распоряжается Шведская академия, состоящая из 18 пожизненных членов, которые необязательно должны быть литераторами и лингвистами, а могут быть, к примеру, историками, юристами и прочими гуманитариями. Имена всех номинантов при этом держатся в тайне в течение 50 лет, известно лишь их количество — в этом году набралось 198 человек, из них только 36 были номинированы впервые.

Разумеется, соблазн свалить любую неловкую ситуацию на большую политику присутствует всегда, равно как и назвать любую премию «политической», однако на сей раз первыми кинулись политизировать персону Алексиевич горячие поклонники, а не недоброжелатели.

Ей уже прочат славу Солженицына и Пастернака XXI века, популярный журналист Олег Кашин готов водрузить на ее голову венец нового морального авторитета оппозиции и лидера альтернативного «русского мира», отличного от того, каким его видят большинство россиян (если верить рейтингам президента и опросам общественного мнения по украинским событиям).

Западная пресса, в целом поддержавшая точку зрения шведских академиков, также подмечает любопытные нюансы. Произведения Алексиевич не относятся к художественным, она работает как общественный деятель и журналист-документалист. Журнал правозащитной организации Human Rights Watch называет ее расследовательным журналистом, а не писателем, и празднует победу именно в этом качестве. Необычность логики шведов признает и Wall Street Journal — Нобелевская премия по литературе редко оказывалась в руках журналистов. Издание приводит примеры Бертрана Рассела и Уинстона Черчилля, которые в начале 1950-х получили премию не за художественные произведения, а за историко-философский трактат о брачных отношениях и многотомник по истории Второй мировой войны соответственно. Неожиданным и необычным называет выбор Алексиевич BBC, ссылаясь на ее журналистскую деятельность, попутно вспоминая, что лауреат известна куда меньше своих конкурентов Филипа Рота, Джойс Кэрол Оутс и Харуки Мураками. «Когда мир сильно обозлен на Россию, ждите, что кто-нибудь оттуда получит Нобелевскую премию», — доходчиво объясняют на страницах Guardian. Подмечают, что награждение критика «российского режима» трудно не считать упреком Кремлю, добавляя, что «воистину, это лучший вид упреков». Идею поддерживает обозреватель Bloomberg Леонид Бердишский — награждение одного из «наиболее чистых и яростных критиков Путина» служит посланием Кремлю.

«Все, что можно сказать по поводу премии Светланы Алексиевич, — это "Слава Украине!"».

Необходим был хоть какой-то повод, чтобы уесть Россию, ради чего российские писатели, даже схожих политических взглядов, были так или иначе обойдены, — прокомментировал событие порталу RuBaltic.Ru писатель и публицист Захар ПРИЛЕПИН. — Премия Евтушенко или Улицкой имела бы больше оснований с сугубо литературной точки зрения, но это было бы награждение России. Поэтому наградили Беларусь, но за тексты человека, который настроен сугубо негативистски по отношению к России и, собственно, перемещается из страны в страну и рассказывает про ужасную кровавую милитаристкую чудовищную Россию, которая все убивает с утра до вечера и только этим и занимается. И что в России чудовищно живут люди, будто в концлагере, последние 100 лет, а, может, и тысячу. Так что это политический акт, весьма смехотворный. Могли бы в свое время дать Астафьеву — он тоже был горячим антисоветчиком, но хотя бы писателем прекрасным. Не говорю уже о Валентине Распутине и Андрее Битове. Это авторы, безусловно, заслуживающие Нобелевской премии. Или взять современников, таких как Александр Терехов, писатель мирового уровня. Но выбрали персонажа, совершенно четко маркированного против России — такая вот шутка. Мы просто должны отдавать себе отчет, как к нам в мире относятся, в том числе разнообразные экспертные сообщества, которые сделают все что угодно, даже себе во вред, лишь бы указать России ее место».

Россия в текстах Алексиевич предстает как тотальный агрессор, абсолютно во всех ипостасях, причем не только в отношении Украины или Грузии. Россия в том числе виновата в том, что нынешний лауреат вынуждена писать по-русски вместо белорусского. «Все книги, которые я написала — это мировоззрение — невозможно было бы сделать в рамках белорусской культуры. У нас говорят, что белорусский взгляд не выше осиного гнезда. Мы — маленькая нация, которую всегда русские уничтожали…», — уверена Алексиевич. Поэтому и передовых европейских украинцев надо скорее спасать от «российского Средневековья».

Как и многие на ее месте, Алексиевич часто делает оговорку, что борется против Кремля, зато любит русскую культуру и вообще Россию. В этом прослеживается разница с большинством западных единомышленников. На Западе в основном проводится четкое разграничение: есть «клика чекистов и олигархов, узурпировавшая власть», и есть великолепный и замечательный русский народ. Алексиевич же выступает не против конкретного Путина, но и каждого — ведь Путин сидит в каждом русском. Россия — коллективный Путин, страна с извечно несвободными (даже в 90-е!) людьми, униженными и оболваненными. А очищение? Только через майдан!

Источник: Аналитический портал RuBaltic.Ru http://www.rubaltic.ru/article/kultura- … vich/#t20c

0

25

Konstantinys2 написал(а):

Ей уже прочат славу Солженицына и Пастернака XXI века,

Дооооо!...................

Хотя впрочем, кто эти ничтожества рядом с барышней?

0

26

К сожалению, народ поддерживает Путина ("Neue Zuercher Zeitung", Швейцария)
Пауль Флукигер (Paul Fluckiger)

27/10/2015

Когда многие полагали, что Россия находится на пути к демократии, Светлана Алексиевич тоже хотела в это верить. После агрессии на Украине и в Сирии этот лауреат Нобелевской премии по литературе уже более трезво смотрит на вещи. По ее мнению, имперская мечта живет в каждом русском.

Сначала Россия в нарушении международного права аннексировала украинский полуостров Крым, затем начала агрессию против Донбасса, а теперь она наносит удары с воздуха в Сирии. Возможна ли вообще совместная мирная жизнь с Россией? Ответ Светланы Алексиевич:

Светлана Алексиевич: Никто не ожидал того, что Путин теперь делает в Сирии, и что он спровоцирует этот конфликт. Однако не следует терять бдительность — хотя на Украине стало тихо, война там еще не закончилась и может в любое время вернуться. Все это означает, что мир оказался в очень сложной ситуации.

Neue Zuercher Zeitung: Почему в таком случае в России почти нет никакого сопротивления?

— Интеллигенция находится в состоянии шока, она ничего не понимает. А народ, к сожалению, действительно поддерживает Путина. Недавно я была в Сибири. Меня поразило то, что я там увидела. В городах там встречаешь людей, которые испытывают страх перед войной, но как только оказываешься на окраине бывшего Советского Союза, то там уже никто не боится войны. Все просто счастливы от того, что мы вновь являемся большой империей, которую Запад должен бояться.

— Не возникает ли сегодня новая спираль насилия?

— Боюсь, что это так. Как раз недавно я была на Украине и говорила там с беженцами, которые были вынуждены оставить свои дома и уехать. Теперь они хотят вернуться в Донбасс для того, чтобы там воевать против русских. И это можно понять, но для меня насилие — темная сила. Никто не может сказать, чем все закончится.

Что Запад может сделать? Считаете ли вы правильным введение санкций?

— Отвечать с помощью санкций — довольно своеобразное решение. Но я не думаю, что есть какой-то иной вариант. Кроме санкций я не вижу другой возможности, а если Запад будет вовлечен в военные действия, то мы получим третью мировую войну.

— Однако история показывает, что русские ради победы своей идеи готовы голодать и погибать. Что в таком случае могут сделать санкции?

— Это верно, и поэтому так сложно обстоит дело с санкциями. Недавно на вопрос, готовы ли они за путинскую идею великой России умереть сами или пожертвовать жизнью жены, детей и родственников, 35% россиян ответили «Да, готовы!» Это результат идеологического промывания мозгов.

— В течение многих лет вы занимаетесь «красным человеком». С помощью этой метафоры вы описываете все еще распространенную ментальность, сформированную под влиянием советской идеологии. Виновен ли культ «красного человека» в нынешних событиях? Или же все это идет намного глубже — вплоть до российского империализма в царское время?

— Имперская мечта живет в каждом русском. Решающим фактором здесь, на самом деле, является «красный человек». В 1990-е годы мы, демократические активисты, полагали, что коммунизма больше нет, что он преодолен. Мы думали, что он никогда больше не возродится. Однако подобный вывод оказался неверным. Почему? «Красный человек» верил в большие идеалы и в новую жизнь. Для нового, демократического времени не существовало никакой интеллектуальной надстройки. У Путина она вновь появилась. Кроме того, Путин часто появляется на телевидении, и с его помощью можно увидеть, что он делает, и почему он это делает. Путин предлагает людям объяснение, перерабатывает его, излагает им свое мировоззрение. Мы, демократы, в этом отношении ничего не делали.

В вашей последней книге «Время секонд-хэнд» вы описываете, как стремительно обрушились на граждан СССР перемены, и какие травмы образовались у них в результате.

— Народ был ограблен. Он чувствует себя униженным и обманутым. Люди стали агрессивными. Я смогла понять это во время своих путешествий, которые я проделала ради этой книги. Тогда я думала, что все, несомненно, закончится плохо. Однако друзья мне говорили: «Нет, мы находимся на демократическом пути, и все будет хорошо». Но получилось иначе.

Причина этой агрессии коренится в «красном человеке»?

— Несомненно. Все мне рассказывали о том, что раньше, при социализме, их уважали. На работе и везде их пичкали рассказами о том, что «красный человек» — очень важный человек в социалистическом государстве.

Вы вкладываете в понятие «красный человек» такой же смысл, как российский диссидент Александр Зиновьев, который говорил о гомо советикусе?

— Да, именно. Но мне не нравится выражение гомо советикус. Мой отец был убежденным коммунистом, и все мои родственники жили в мире «красных людей». Выражение «гомо советикус» звучит холодно, и поэтому я не могу их так называть. Ведь они все потеряли, поскольку все они в своей жизни вынуждены были пройти через многие трагические события. За каждым «красным человеком» стояла красивая «красная идея», его идеал. Я в течение четырех десятилетий пишу об этих людях — о том, как они жили, как страдали, о чем они думали, и как все обрушилось.

— Таким образом, можно считать, что «красный человек» в России не умер. Можно ли сказать то же самое в отношении Украины после революции на Майдане?

— «Красный люди» населяют все постсоветское пространство. И за один день ситуация не может измениться. Сегодня ты коммунист, а завтра ты от всего этого отказываешься — так не бывает. Эти люди были воспитаны в советской системе. Все они читали одни и те же книги, усваивали их содержание и росли с этими идеалами.

— Не является ли конец «красного человека» вопросом поколений?

— Молодые украинцы, конечно же, хотят новой жизни. Они хотят преодолеть период «красных людей», особенно после всех рассказов об их друзьях, погибших на Майдане. Однако государство еще не побеждает олигархов, эту настоящую напасть. Президент Украины Петр Порошенко сегодня пытается это делать. Однако это очень трудная и очень сложная задача. Майдан многое изменил. На Аллею Героев в Киеве, названную так в честь погибших на Майдане, приходят различные люди — люди всех возрастов, в том числе коммунисты, и они с гордостью говорят: «Да, мы готовы за это умереть, мы умирали за это, мы хотим другую жизнь, мы ходим жить в условиях свободы!»

Вы настроены оптимистично и считаете, что Украина сможет это сделать?

— Воля присутствует, однако международное сообщество государств должно оказать помощь Украине в этом деле — насколько возможно. Украина тогда победит в этой войне, когда она начнет лучше жить. Это намного важнее военной победы над русскими.

Когда вы сами преодолели в себе «красного человека»? Каким образом вы освободились?

— Во мне это произошло во время афганской войны (с 1979 года по 1989 год — прим. редакции Neue Zuercher Zeitung). Для меня идея социализма умерла именно там. Мой отец был директором школы, учителем. Он очень сильно верил во все идеалы и воспитал меня в соответствующем духе. Он и его друзья были хорошие люди, простые люди. Им можно было верить. Для меня расставание с этими идеалами оказалось сложным и очень длинным процессом.

А было ли какое-то решающее событие?

— Когда я работала над книгой «Цинковые мальчики» о войне в Афганистане, я поехала туда сама и видела там собственными глазами, какие ужасные вещи творили русские солдаты. В одной больнице я видела детей и женщин без ног. Одной женщине я дала игрушку — у нее на груди был ребенок. И в этот момент я заметила, что у него нет ни ручек, ни ножек. Я была шокирована! Она мне сказала: «Это сделали русские! Советские гитлеровские фашисты!» Это один из эпизодов, способствовавших моему самоосвобождению. Когда я закончила работу над этой книгой, я уже была полностью свободной.

Героями ваших книг чаще бывают женщины, а не мужчины. И нередко ваши героини - очень жизнестойкие женщины. Почему женщины на постсоветском пространстве такие сильные?

— Мужчины способны только воевать. Всю страну всегда несли на себе женщины, а детей они в большинстве случаев воспитывали в одиночку. После развала Советского Союза мужчины оказались не у дел и жаловались на то, что они потеряли работу. Тогда как женщины стали учиться чему-то новому и поддерживали семьи. Со своими цветными сумками они объездили весь мир, они обменивали товары, продавали их и таким образом зарабатывали деньги.

Не сделал ли культ «красного человека» женщин в России такими сильными?

— Нет, женщины всегда были сильнее. Я поняла это, когда писала книгу «У войны не женское лицо», книгу о советских женщинах во Второй мировой войне. Миллионы женщин у нас участвовали в той войне и погибли. Миллионы! Такого в мировой истории еще не было. Да, русская женщина — это очень сильный человек!

В вашей новой книге речь идет о любви. На постсоветском пространстве она чем-то отличается от того, что происходит у нас, на Западе?

— Я не знаю, я еще этого не обнаружила, я ведь не так долго у вас живу (смеется). Я больше 30 лет занималась «красным человеком» и написала об этом энциклопедию из пяти книг. Теперь я решила обратиться к экзистенциальным темам, то есть к любви и к смерти. Однако очень сложно добраться до чего-то существенного. У вас другая жизнь. Конечно, есть нечто общее: везде женщины плачут, когда их обманывают и бросают.

— Что мы узнаем из вашей новой книги о русских, украинцах и белорусах?

— Я пока не знаю. В настоящее время я еще собираю материал, и могу лишь сказать, что мне очень сложно работать над этой книгой.

— Может ли Нобелевская премия еще больше осложнить вашу работу? Вы теперь получили большую известность, но не исчезнет ли при этом непосредственность в контактах с людьми?

— Я очень надеюсь, что этого не случится. Я и раньше получала немало значимых международных наград. Когда я иду к людям, я делаю это не как великий писатель, а всегда как простой человек, который хочет пообщаться и что-то узнать, и не только о войне, а прежде всего о жизни.

Недавно вы вернулись в Минск.

— Как только это стало возможным, я вернулась из эмиграции. Александр Лукашенко стал вновь играть с Западом. В результате в Белоруссии стало немного легче.

— Вам не надоела свобода? Может быть, вам не хватало диктатуры? Не является ли авторитаризм в том виде, в каком его реализует Лукашенко, косвенным образом полезным для вашей литературной работы?

— Нет, мне не нужна никакая диктатура. Но я всегда скучала по дому, я никогда не хотела остаться в Западной Европе. И мой литературный жанр требует, чтобы я жила вместе с людьми, чтобы я каждый день с ними разговаривала, чтобы я с ними праздновала и танцевала.

Какую цель вы преследуете с помощью ваших книг? Вы хотите что-то изменить?

— Я хочу писать о том, кем мы были, и о том, что с нами произошло. Я хочу рассказать об этом ужасном опыте. Ведь идея коммунизма не умерла. Она продолжает жить. И я хочу показать, как эта идея теперь реализуется в России, и к чему это приводит.

Оригинал публикации: «Das Volk unterstützt leider Putin»
Опубликовано: 25/10/2015 14:30

Читать далее: http://inosmi.ru/world/20151027/2310473 … z3pq6AaLDN
Follow us: @inosmi on Twitter | InoSMI on Facebook

0

27

Белорусский партизан, Белоруссия

Нобелевская лекция Алексиевич: Трудно в наше время говорить о любви
7 декабря белорусская писательница выступила в Стокгольме с Нобелевской лекцией. Предлагаем полный текст лекции.
08.12.2015

О проигранной битве

Я стою на этой трибуне не одна… Вокруг меня голоса, сотни голосов, они всегда со мной. С моего детства. Я жила в деревне. Мы, дети, любили играть на улице, но вечером нас, как магнитом, тянуло к скамейкам, на которых собирались возле своих домов или хат, как говорят у нас, уставшие бабы. Ни у кого из них не было мужей, отцов, братьев, я не помню мужчин после войны в нашей деревне — во время Второй мировой войны в Белоруссии на фронте и в партизанах погиб каждый четвертый белорус. Наш детский мир после войны — это был мир женщин. Больше всего мне запомнилось, что женщины говорили не о смерти, а о любви. Рассказывали, как прощались в последний день с любимыми, как ждали их, как до сих пор ждут. Уже годы прошли, а они ждали: «Пусть без рук, без ног вернется, я его на руках носить буду». Без рук… без ног… Кажется, я с детства знала, что такое любовь…

Вот только несколько печальных мелодий из хора, который я слышу…

Первый голос:

«Зачем тебе это знать? Это так печально. Я своего мужа на войне встретила. Была танкисткой. До Берлина дошла. Помню, как стоим, он еще мне не муж тогда был возле Рейхстага, и он мне говорит: "Давай поженимся. Я тебя люблю". А меня такая обида взяла после этих слов — мы всю войну в грязи, в пыли, в крови, вокруг один мат. Я ему отвечаю: "Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, говори ласковые слова, вот я демобилизуюсь и платье себе пошью". Мне даже ударить хотелось его от обиды. Он это все почувствовал, а у него одна щека была обожжена, в рубцах, и я вижу на этих рубцах слезы. "Хорошо, я выйду за тебя замуж". Сказала так… сама не поверила, что это сказала… Вокруг сажа, битый кирпич, одним словом, война вокруг…»

Второй голос:

«Жили мы около Чернобыльской атомной станции. Я работала кондитером, пирожки лепила. А мой муж был пожарным. Мы только поженились, ходили даже в магазин, взявшись за руки. В день, когда взорвался реактор, муж как раз дежурил в пожарной части. Они поехали на вызов в своих рубашках, домашней одежде, взрыв на атомной станции, а им никакой спецодежды не выдали. Так мы жили… Вы знаете… Всю ночь они тушили пожар и получили радиодозы, несовместимые с жизнью. Утром их на самолете сразу увезли в Москву. Острая лучевая болезнь… человек живет всего несколько недель… Мой сильный был, спортсмен, умер последний. Когда я приехала, мне сказали, что он лежит в специальном боксе, туда никого не пускают. "Я его люблю", — просила я. "Их там солдаты обслуживают. Куда ты?" "Люблю". Меня уговаривали: "Это уже не любимый человек, а объект, подлежащий дезактивации. Понимаешь?" А я одно себе твердила: люблю, люблю… Ночью по пожарной лестнице поднималась к нему… Или ночью вахтеров просила, деньги им платила, чтобы меня пропускали… Я его не оставила, до конца была с ним… После его смерти… через несколько месяцев родила девочку, она прожила всего несколько дней. Она… Мы ее так ждали, а я ее убила… Она меня спасла, весь радиоудар она приняла на себя. Такая маленькая… Крохотулечка… Но я любила их двоих. Разве можно убить любовью? Почему это рядом — любовь и смерть? Всегда они вместе. Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках…»

Третий голос:

«Как я первый раз убил немца… Мне было десять лет, партизаны уже брали меня с собой на задания. Этот немец лежал раненый… Мне сказали забрать у него пистолет, я подбежал, а немец вцепился в пистолет двумя руками и водит перед моим лицом. Но он не успевает первым выстрелить, успеваю я… Я не испугался, что убил… И в войну его не вспоминал. Вокруг было много убитых, мы жили среди убитых. Я удивился, когда через много лет, вдруг появился сон об этом немце. Это было неожиданно… Сон приходил и приходил ко мне… То я лечу, и он меня не пускает. Вот поднимаешься… Летишь…летишь… Он догоняет, и я падаю вместе с ним. Проваливаюсь в какую-то яму. То я хочу встать… подняться… А он не дает…Из-за него я не могу улететь… Один и тот же сон… Он преследовал меня десятки лет… Я не могу своему сыну рассказать об этом сне. Сын был маленький — я не мог, читал ему сказки. Сын уже вырос — все равно не могу…»

Флобер говорил о себе, что он человек — перо, я могу сказать о себе, что я человек — ухо. Когда я иду по улице, и ко мне прорываются какие-то слова, фразы, восклицания, всегда думаю: сколько же романов бесследно исчезают во времени. В темноте. Есть та часть человеческой жизни — разговорная, которую нам не удается отвоевать для литературы. Мы ее еще не оценили, не удивлены и не восхищены ею. Меня же она заворожила и сделала своей пленницей. Я люблю, как говорит человек… Люблю одинокий человеческий голос. Это моя самая большая любовь и страсть.

Мой путь на эту трибуну был длиной почти в сорок лет. — от человека к человеку, от голоса к голосу. Не могу сказать, что он всегда был мне под силу этот путь — много раз я была потрясена и испугана человеком, испытывала восторг и отвращение, хотелось забыть то, что я услышала, вернуться в то время, когда была еще в неведении. Плакать от радости, что я увидела человека прекрасным, я тоже не раз хотела.

Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Учили смерти. Нам говорили, что человек существует, чтобы отдать себя, чтобы сгореть, чтобы пожертвовать собой. Учили любить человека с ружьем. Если бы я выросла в другой стране, то я бы не смогла пройти этот путь. Зло беспощадно, к нему нужно иметь прививку. Но мы выросли среди палачей и жертв. Пусть наши родители жили в страхе и не все нам рассказывали, а чаще ничего не рассказывали, но сам воздух нашей жизни был отравлен этим. Зло все время подглядывало за нами.

Я написала пять книг, но мне кажется, что все это одна книга. Книга об истории одной утопии…

Варлам Шаламов писал: «Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление человечества». Я восстанавливаю историю этой битвы, ее побед и ее поражения. Как хотели построить Царство Небесное на земле. Рай! Город Солнца! А кончилось тем, что осталось море крови, миллионы загубленных человеческих жизней. Но было время, когда ни одна политическая идея XX века не была сравнима с коммунизмом (и с Октябрьской революцией, как ее символом), не притягивала западных интеллектуалов и людей во всем мире сильнее и ярче. Раймон Арон называл русскую революцию «опиумом для интеллектуалов». Идее о коммунизме по меньшей мере две тысячи лет. Найдем ее у Платона — в учениях об идеальном и правильном государстве, у Аристофана — в мечтах о времени, когда «все станет общим»… У Томаса Мора и Таммазо Кампанеллы… Позже у Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Что-то есть в русском духе такое, что заставило попытаться сделать эти грезы реальностью.

Двадцать лет назад мы проводили «красную» империю с проклятиями и со слезами. Сегодня уже можем посмотреть на недавнюю историю спокойно, как на исторический опыт. Это важно, потому что споры о социализме не утихают до сих пор. Выросло новое поколение, у которого другая картина мира, но немало молодых людей опять читают Маркса и Ленина. В русских городах открывают музеи Сталина, ставят ему памятники.

«Красной» империи нет, а «красный» человек остался. Продолжается.

Мой отец, он недавно умер, до конца был верующим коммунистом. Хранил свой партийный билет. Я никогда не могу произнести слово «совок», тогда мне пришлось бы так назвать своего отца, «родных», знакомых людей. Друзей. Они все оттуда — из социализма. Среди них много идеалистов. Романтиков. Сегодня их называют по-другому — романтики рабства. Рабы утопии. Я думаю, что все они могли бы прожить другую жизнь, но прожили советскую. Почему? Ответ на этот вопрос я долго искала — изъездила огромную страну, которая недавно называлась СССР, записала тысячи пленок. То был социализм и была просто наша жизнь. По крупицам, по крохам я собирала историю «домашнего», «внутреннего» социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня привлекало вот это маленькое пространство — человек… один человек. На самом деле там все и происходит.

Сразу после войны Теодор Адорно был потрясен: «Писать стихи после Освенцима — это варварство». Мой учитель Алесь Адамович, чье имя хочу назвать сегодня с благодарностью, тоже считал, что писать прозу о кошмарах XX века кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Правду нужно давать, как она есть. Требуется «сверхлитература». Говорить должен свидетель. Можно вспомнить и Ницше с его словами, что ни одни художник не выдержит реальности. Не поднимет ее.

Всегда меня мучило, что правда не вмещается в одно сердце, в один ум. Что она какая-то раздробленная, ее много, она разная, и рассыпана в мире. У Достоевского есть мысль, что человечество знает о себе больше, гораздо больше, чем оно успело зафиксировать в литературе. Что делаю я? Я собираю повседневность чувств, мыслей, слов. Собираю жизнь своего времени. Меня интересует история души. Быт души. То, что большая история обычно пропускает, к чему она высокомерна. Занимаюсь пропущенной историей. Не раз слышала и сейчас слышу, что это не литература, это документ. А что такое литература сегодня? Кто ответит на этот вопрос? Мы живем быстрее, чем раньше. Содержание рвет форму. Ломает и меняет ее. Все выходит из своих берегов: и музыка, и живопись, и в документе слово вырывается за пределы документа. Нет границ между фактом и вымыслом, одно перетекает в другое. Даже свидетель не беспристрастен. Рассказывая, человек творит, он борется со временем, как скульптор с мрамором. Он — актер и творец.

Меня интересует маленький человек. Маленький большой человек, так я бы сказала, потому что страдания его увеличивают. Он сам в моих книгах рассказывает свою маленькую историю, а вместе со своей историей и большую. Что произошло и происходит с нами еще не осмысленно, надо выговорить. Для начала хотя бы выговорить. Мы этого боимся, пока не в состоянии справиться со своим прошлым. У Достоевского в «Бесах» Шатов говорит Ставрогину перед началом беседы: «Мы два существа сошлись в беспредельности… в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий! Заговорите хоть раз голосом человеческим».

Приблизительно так начинаются у меня разговоры с моими героями. Конечно, человек говорит из своего времени, он не может говорить из ниоткуда! Но пробиться к человеческой душе трудно, она замусорена суевериями века, его пристрастиями и обманами. Телевизором и газетами.

Мне хотелось бы взять несколько страниц из своих дневников, чтобы показать, как двигалось время… как умирала идея… Как я шла по ее следам…

1980 — 1985 гг.

Пишу книгу о войне… Почему о войне? Потому что мы военные люди — мы или воевали или готовились к войне. Если присмотреться, то мы все думаем по-военному. Дома, на улице. Поэтому у нас так дешево стоит человеческая жизнь. Все, как на войне.

Начинала с сомнений. Ну, еще одна книга о войне… Зачем?

В одной из журналистских поездок встретилась с женщиной, она была на войне санинструктором. Рассказала: шли они зимой через Ладожское озеро, противник заметил движение и начал обстреливать. Кони, люди уходили под лед. Происходило все ночью, и она, как ей показалось, схватила и стала тащить к берегу раненого. «Тащу его мокрого, голого, думала одежду сорвало, — рассказывала. — А на берегу обнаружила, что притащила огромную раненую белугу. И загнула такого трехэтажного мата — люди страдают, а звери, птицы, рыбы — за что? В другой поездке услышала рассказ санинструктора кавалерийского эскадрона, как во время боя притащила она в воронку раненого немца, но что это немец обнаружила уже в воронке, нога у него перебита, истекает кровью. Это же враг! Что делать? Там наверху свои ребята гибнут! Но она перевязывает этого немца и ползет дальше. Притаскивает русского солдата, он в бессознании, когда приходит в сознание, хочет убить немца, а тот, когда приходит в сознание, хватается за автомат и хочет убить русского. «То одному по морде дам, то другому. Ноги у нас, — вспоминала, — все в крови. Кровь перемешалась».

Это была война, которую я не знала. Женская война. Не о героях. Не о том, как одни люди героически убивали других людей. Запомнилось женское причитание: «Идешь после боя по полю. А они лежат… Все молодые, такие красивые. Лежат и в небо смотрят. И тех, и других жалко». Вот это «и тех, и других» подсказало мне, о чем будет моя книга. О том, что война — это убийство. Так это осталось в женской памяти. Только что человек улыбался, курил — и уже его нет. Больше всего женщины говорят об исчезновении, о том, как быстро на войне все превращается в ничто. И человек, и человеческое время. Да, они сами просились на фронт, в 17-18 лет, но убивать не хотели. А умереть были готовы. Умереть за Родину. Из истории слов не выкинешь — за Сталина тоже.

Книгу два года не печатали, ее не печатали до перестройки. До Горбачева. «После вашей книги никто не пойдет воевать, — учил меня цензор. — Ваша война страшная. Почему у вас нет героев?» Героев я не искала. Я писала историю через рассказ никем не замеченного ее свидетеля и участника. Его никто никогда не расспрашивал. Что думают люди, просто люди о великих идеях мы не знаем. Сразу после войны человек бы рассказал одну войну, через десятки лет другую, конечно, у него что-то меняется, потому что он складывает в воспоминания всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Во что верит. Наконец, счастлив он или не счастлив. Документы — живые существа, они меняются вместе с нами…

Но я абсолютно уверена, что таких девчонок, как военные девчонки 41-го года, больше никогда не будет. Это было самое высокое время «красной» идеи, даже выше, чем революция и Ленин. Их Победа до сих пор заслоняет собой ГУЛАГ. Я бесконечно люблю этих девчонок. Но с ними нельзя было поговорить о Сталине, о том, как после войны составы с победителями шли в Сибирь, с теми, кто был посмелее. Остальные вернулись и молчали. Однажды я услышала: «Свободными мы были только в войну. На передовой». Наш главный капитал — страдание. Не нефть, не газ — страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем. Все время ищу ответ: почему наши страдания не конвертируются в свободу? Неужели они напрасные? Прав был Чаадаев: Россия — страна без памяти, пространство тотальной амнезии, девственное сознание для критики и рефлексии.

Великие книги валяются под ногами…

1989 г.

Я — в Кабуле. Я не хотела больше писать о войне. Но вот я на настоящей войне. Из газеты «Правда»: «Мы помогаем братскому афганскому народу строить социализм». Всюду люди войны, вещи войны. Время войны.

Меня вчера не взяли в бой: «Оставайтесь в гостинице, барышня. Отвечай потом за вас». Я сижу в гостинице и думаю: что-то есть безнравственное в разглядывании чужого мужества и риска. Вторую неделю я уже здесь и не могу отделаться от чувства, что война — порождение мужской природы, для меня непостижимой. Но будничность войны грандиозна. Открыла для себя, что оружие красиво: автоматы, мины, танки. Человек много думал над тем, как лучше убить другого человека. Вечный спор между истиной и красотой. Мне показали новую итальянскую мину, моя «женская» реакция: «Красивая. Почему она красивая?» По-военному мне точно объяснили, что если на эту мину наехать или наступить вот так… под таким-то углом… от человека останется полведра мяса. О ненормальном здесь говорят, как о нормальном, само собой разумеющимся. Мол, война… Никто не сходит с ума, от этих картин, что вот лежит на земле человек, убитый не стихией, не роком, а другим человеком.

Видела загрузку «черного тюльпана» (самолет, который увозит на Родину цинковые гробы с погибшими). Мертвых часто одевают в старую военную форму еще сороковых годов, с галифе, бывает, что и этой формы не хватает. Солдаты переговаривались между собой: «В холодильник привезли новых убитых. Как будто несвежим кабаном пахнет». Буду об этом писать. Боюсь, что дома мне не поверят. В наших газетах пишут об аллеях дружбы, которые сажают советские солдаты.

Разговариваю с ребятами, многие приехали добровольно. Поросились сюда. Заметила, что большинство из семей интеллигенции — учителей, врачей, библиотекарей — одним словом, книжных людей. Искренне мечтали помочь афганскому народу строить социализм. Сейчас смеются над собой. Показали мне место в аэропорту, где лежали сотни цинковых гробов, таинственно блестели на солнце. Офицер, сопровождавший меня, не сдержался: «Может тут и мой гроб… Засунут туда… А за что я тут воюю?» Тут же испугался своих слов: «Вы это не записывайте».

Ночью мне снились убитые, у всех были удивленные лица: как это я убит? Неужели я убит?

Вместе с медсестрами ездила в госпиталь для мирных афганцев, мы возили детям подарки. Детские игрушки, конфеты, печенье. Мне досталось штук пять плюшевых Мишек. Приехали в госпиталь — длинный барак, из постели и белья у всех только одеяла. Ко мне подошла молодая афганка с ребенком на руках, хотела что-то сказать, за десять лет тут все научились немного говорить по-русски, я дала ребенку игрушку, он взял ее зубами. «Почему зубами?» — удивилась я. Афганка сдернула одеялко с маленького тельца, мальчик был без обеих рук. — Это твои русские бомбили». Кто-то удержал меня, я падала…

Я видела, как наш «Град» превращает кишлаки в перепаханное поле. Была на афганском кладбище, длинном как кишлак. Где-то посредине кладбища кричала старая афганка. Я вспомнила, как в деревне под Минском вносили в дом цинковый гроб, и как выла мать. Это не человеческий крик был и не звериный… Похожий на тот, что я слышала на кабульском кладбище…

Признаюсь, я не сразу стала свободной. Я была искренней со своими героями, и они доверяли мне. У каждого из нас был свой путь к свободе. До Афганистана я верила в социализм с человеческим лицом. Оттуда вернулась свободной от всех иллюзий. «Прости меня отец, — сказала я при встрече, — ты воспитал меня с верой в коммунистические идеалы, но достаточно один раз увидеть как недавние советские школьники, которых вы с мамой учите, (мои родители были сельские учителя) на чужой земле убивают неизвестных им людей, чтобы все твои слова превратились в прах. Мы — убийцы, папа, понимаешь!?» Отец заплакал.

Из Афганистана возвращалось много свободных людей. Но у меня есть и другой пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: «Что ты, женщина, можешь понять о войне? Разве люди так умирают на войне, как в книгах и кино? Там они умирают красиво, а у меня вчера друга убили, пуля попала в голову. Он еще метров десять бежал и ловил свои мозги…» А через семь лет этот же парень — теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане. — Позвонил мне: «Зачем твои книги? Они слишком страшные». Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти, и который не хотел умирать в двадцать лет…

Я спрашивала себя, какую книгу о войне я хотела бы написать. Хотела бы написать о человеке, который не стреляет, не может выстрелить в другого человека, кому сама мысль о войне приносит страдание. Где он? Я его не встретила.

1990-1997 гг.

Русская литература интересна тем, что она единственная может рассказать об уникальном опыте, через который прошла когда-то огромная страна. У меня часто спрашивают: почему вы все время пишите о трагическом? Потому что мы так живем. Хотя мы живем теперь в разных странах, но везде живет «красный» человек. Из той жизни, с теми воспоминаниями.

Долго не хотела писать о Чернобыле. Я не знала, как об этом написать, с каким инструментом и откуда подступиться? Имя мой маленькой, затерянной в Европе страны, о которой мир раньше почти ничего не слышал, зазвучало на всех языках, а мы, беларусы, стали чернобыльским народом. Первыми прикоснулись к неведомому. Стало ясно: кроме коммунистических, национальных и новых религиозных вызовов, впереди нас ждут более свирепые и тотальные, но пока еще скрытые от глаза. Что-то уже после Чернобыля приоткрылось…

В памяти осталось, как старый таксист отчаянно выругался, когда голубь ударился в лобовое стекло: «За день две-три птицы разбиваются. А в газетах пишут ситуация под контролем».

В городских парках сгребали листья и увозили за город, там листья хоронили. Срезали землю с зараженных пятен и тоже хоронили — землю хоронили в земле. Хоронили дрова, траву. У всех были немного сумасшедшие лица. Рассказывал старый пасечник: «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы… Не слышно ни одной пчелы. Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели и на третий… Потом нам сообщили, что на атомной станции — авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет». Чернобыльская информация в газетах была сплошь из военных слов: взрыв, герои, солдаты, эвакуация… На самой станции работало КГБ. Искали шпионов и диверсантов, ходили слухи, что авария — запланированная акция западных спецслужб, чтобы подорвать лагерь социализма. По направлению к Чернобылю двигалась военная техника, ехали солдаты. Система действовала, как обычно, по-военному, но солдат с новеньким автоматом в этом новом мире был трагичен. Все, что он мог, набрать большие радиодозы и умереть, когда вернется домой.

На моих глазах дочернобыльский человек превращался в чернобыльского.

Радиацию нельзя было увидеть, потрогать, услышать ее запах… Такой знакомый и незнакомый мир уже окружал нас. Когда я поехала в зону, мне быстро объяснили: цветы рвать нельзя, садиться на траву нельзя, воду из колодца не пить…Смерть таилась повсюду, но это уже была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Старые люди, пережившие войну, опять уезжали в эвакуацию — смотрели на небо: «Солнце светит… Нет ни дыма, ни газа. Не стреляют. Ну, разве это война? А надо становиться беженцами».

Утром все жадно хватали газеты и тут же откладывали их с разочарованием — шпионов не нашли. О врагах народа не пишут. Мир без шпионов и врагов народа был тоже не знаком. Начиналось что-то новое. Чернобыль вслед за Афганистаном делал нас свободными людьми.

Для меня мир раздвинулся. В зоне я не чувствовала себя ни беларуской, ни русской, ни украинкой, а представителем биовида, который может быть уничтожен. Совпали две катастрофы: социальная — уходила под воду социалистическая Атлантида и космическая — Чернобыль. Падение империи волновало всех: люди были озабочены днем и бытом, на что купить и как выжить? Во что верить? Под какие знамена снова встать? Или надо учиться жить без большой идеи? Последнее никому незнакомо, потому что еще никогда так не жили. Перед «красным» человеком стояли сотни вопросов, он переживал их в одиночестве. Никогда он не был так одинок, как в первые дни свободы. Вокруг меня были потрясенные люди. Я их слушала…

Закрываю свой дневник…

Что с нами произошло, когда империя пала? Раньше мир делился: палачи и жертвы — это ГУЛАГ, братья и сестры — это война, электорат — это технологии, современный мир. Раньше наш мир еще делился на тех, кто сидел и кто сажал, сегодня деление на славянофилов и западников, на национал-предателей и патриотов. А еще на тех, кто может купить и кто не может купить. Последнее, я бы сказала, самое жестокое испытание после социализма, потому что недавно все были равны. «Красный» человек так и не смог войти в то царство свободы, о которой мечтал на кухне. Россию разделили без него, он остался ни с чем. Униженный и обворованный. Агрессивный и опасный.

Что я слышала, когда ездила по России…

— Модернизация у нас возможна путем шарашек и расстрелов.

— Русский человек вроде бы и не хочет быть богатым, даже боится. Что же он хочет? А он всегда хочет одного: чтобы кто-то другой не стал богатым. Богаче, чем он.

— Честного человека у нас не найдешь, а святые есть.

— Не поротых поколений нам не дождаться; русский человек не понимает свободу, ему нужен казак и плеть.

— Два главных русских слова: война и тюрьма. Своровал, погулял, сел… вышел и опять сел…

— Русская жизнь должна быть злая, ничтожная, тогда душа поднимается, она осознает, что не принадлежит этому миру… Чем грязнее и кровавее, тем больше для нее простора…

— Для новой революции нет ни сил, ни какого-то сумасшествия. Куража нет. Русскому человеку нужна такая идея, чтобы мороз по коже…

— Так наша жизнь и болтается — между бардаком и бараком. Коммунизм не умер, труп жив.

Беру на себя смелость сказать, что мы упустили свой шанс, который у нас был в 90-ые годы. На вопрос: какой должна быть страна — сильной или достойной, где людям хорошо жить, выбрали первый — сильной. Сейчас опять время силы. Русские воюют с украинцам. С братьями. У меня отец — беларус, мать — украинка. И так у многих. Русские самолеты бомбят Сирию…

Время надежды сменило время страха. Время повернуло вспять… Время сэконд-хэнд…

Теперь я не уверена, что дописала историю «красного» человека…

У меня три дома — моя белорусская земля, родина моего отца, где я прожила всю жизнь, Украина, родина моей мамы, где я родилась, и великая русская культура, без которой я себя не представляю. Они мне все дороги. Но трудно в наше время говорить о любви.

http://inosmi.ru/social/20151208/234722491.html

0

28

Белорусские новости, Белоруссия

«Комиссары в пыльных шлемах» сочли Светлану Алексиевич несознательной

09.12.20154615
Александр Класковский

Государственное белорусское телевидение ожидаемо не стало транслировать нобелевскую лекцию, с которой выступила 7 декабря в Шведской академии Светлана Алексиевич. Тут все ясно: она нелестно высказывалась о режиме, о ней, в свою очередь, нелестно высказался Александр Лукашенко. Но лекция Алексиевич разорвала полемикой и независимое белорусское сообщество — тех, кто, грубо говоря, против диктатуры.

Если одни призывают гордиться тем, что соотечественница получила самую престижную на свете литературную награду, использовать это для продвижения позитивного имиджа Белоруссии, то другие обвиняют лауреатку в русскоязычии, космополитизме, игнорировании задач борьбы за национальное возрождение и пр. Самые радикальные из апологетов белорусской идеи вынесли в социальных сетях вердикт: не наша!

Караул, разрыв шаблона!

Да, свои документальные книги Алексиевич написала по-русски. На том языке, на котором в основном говорили ее герои — жители СССР, а потом постсоветского пространства. Ведь она исследовала, как сама говорит, феномен «красного человека» — феномен, который оказался фантастически живучим и после распада советской сверхдержавы. О себе в лекции она сказала так: «У меня три дома — моя белорусская земля, родина моего отца, где я прожила всю жизнь, Украина, родина моей мамы, где я родилась, и великая русская культура, без которой я себя не представляю. Они мне все дороги».

Показательно при этом, что казенные патриоты нашей восточной соседки обвинили Алексиевич как раз-таки за якобы антироссийский дух ее книг и высказываний (и даже выдвинули версию, что именно за это ее и наградили ненавистные западники). А когда писательница назвала оккупацией то, что произошло с Крымом, то удостоилась отлупа из уст Дмитрия Пескова, пресс-секретаря Владимира Путина. Таким образом, лауреатка оказалась чуждым элементом и для белорусского, и для российского политического режима, а также для идеологических адептов — этаких комиссаров в пыльных шлемах — из очень разных лагерей. Ее творчество, ее система взглядов разрывает и те, и другие, и третьи шаблоны.

Невыносимая легкость игнора

Лично меня удручает та легкость, с которой часть сторонников белорусской идеи, демократизации страны и прочих прогрессивных вещей отказывается от всего того, что не вполне укладывается в прокрустово ложе их идеальных конструкций. Более того — начинают это не идеальное долбать иногда с большей яростью, чем привыкли обличать проклятый режим. А люди вообще не идеальны. Мир в принципе не идеален. И да, сегодняшняя Белоруссия далека от тех возвышенных очертаний, что грезились романтичным деятелям возрождения в начале 90-х. Но здесь надо выбирать — или я живу, действую здесь и сейчас, или, говоря словами нашего философа Валентина Акудовича, «мяне няма». Отсутствующий же всегда неправ. Вот, например, оппозиционные политики патетично объявляли игнор президентским выборам 11 октября, потому что те не настоящие.

Потом, когда Лукашенко одной левой пролонгировал полномочия еще на пять лет, в упор не заметив этого гордого игнора, группа оппонентов режима написала письмо в Брюссель, чтобы Европа помогла устроить выборы настоящие, честные. Получили корректно-издевательский ответ, что их анализ ситуации принят к сведению. Что надо делать? Правильно, заявить, что и Брюссель не настоящий, изменил европейским ценностям, давайте и его долбать! Точно так же часть противников Лукашенко предъявляет претензии негосударственным СМИ: мол, играют в плюрализм, слабо поддерживают оппозицию. Фактически эти люди хотят, чтобы негосударственные ресурсы были органами определенного политического течения, рупорами антирежимной пропаганды. Но в чем тогда, объясните, разница между властями и их политическими оппонентами? И те, и те желают видеть журналистов своей идеологической обслугой!

В параллельном мире жить уютнее

При этом представители политического гетто гордо отказываются, когда их приглашают в ток-шоу на государственное телевидение. Мол, согласны только на прямой эфир, а в записи — ни-ни, потому что чертовы пропагандисты все исказят, вырежут самое главное. Мне приходилось участвовать в таких теледискуссиях. Да, организаторы манипулируют сюжетом и аудиторией (например, при помощи плакатика за кадром подсказывают, когда и кому аплодировать), могут выстричь какую-то фразу, но все не выстригут, потому что иначе будет непонятно, с кем так яростно спорили апологеты авторитарной белорусской модели или «русского мира». И я убеждался, что твои слова заставляют задуматься тех людей, которые не читают оппозиционные сайты.

Так почему же эти возможности не используют партийные деятели, которые твердят, что им надо выбраться из гетто, расширить влияние на массы? Они ждут идеальных выборов, которые кто-то поднесет на блюдечке с голубой каемочкой, ждут эпохи плюралистичного ТВ, ждут чудесного прозрения несознательного народа, который вдруг вывалит на улицы и поставит во главе протеста их, правильных вождей. А пока удобнее всего воевать с режимом в узком виртуальном кругу френдов по фейсбуку. Проще объявить, что страну захватил «оккупационный режим» — и гордо уйти в башню из слоновой кости, жить в параллельном мире в ожидании некоего исторического времени «Ч», когда ненавистная власть вдруг падет и можно будет начать с чистого листа созидание идеальной, правильной Белоруссии. Но этого чудесного времени «Ч» не будет никогда. Историю невозможно начать с чистого листа. И хотя бы на несколько миллиметров приблизить Белоруссию к своему идеалу (априори недостижимому) можно лишь действуя в реале здесь и сейчас. Важно осознать, почувствовать шкурой: это наша страна, пусть и несовершенная, и ты — ее гражданин, а не сторонний наблюдатель. Иначе зависнешь в параллельном мире навсегда.

Виртуальный партком

Отмечу, что белорусские независимые СМИ активно, добротно отрабатывают тему нобелевского турне Алексиевич. Это и интервью с ней, и подробные отчеты о мероприятиях с ее участием, и онлайн-трансляция лекции, и веер мнений о ней, ее творчестве, гражданской позиции.  Правда, удивило, что некоторые СМИ оценку лекции Алексиевич отдали на откуп оппозиционным политикам. Но мемориальная лекция по литературе — не политический митинг. А оценивали некоторые, кажется, именно по критериям митинга. И, видимо, жутко разочаровались, что писательница не слишком напоминала нынешнего политэмигранта Зенона Пазьняка в его звездные годы на трибуне Верховного Совета. В социальных же сетях набросились на тех, кого Алексиевич выбрала в попутчики в своем путешествии в Стокгольм. Одна из таких фигур — Юрий Зиссер, бизнесмен, основатель портала TUT.by. Его вербально бьют, например, за то, что назвал недавний протест студентов БГУ «маршем двоечников».

На мой взгляд, оценка действительно неудачная. Но Зиссер, при всех его ошибках и компромиссах с властью — пример того, как и в белорусских условиях можно создать успешное дело, а именно — сверхпопулярный портал с пристойной, сбалансированной информационной политикой.  И вот это конкретное дело, на мой взгляд, перевешивает все неудачные высказывания этого человека. А что сделала для изменения информационного поля Белоруссии масса его критиков, если не считать белого шума в «Фейсбуке»?  Я уж не говорю о том, что это сугубо личное дело Алексиевич — кого приглашать в Стокгольм. В желании же заслушать ее «персональное дело» на некоем виртуальном парткоме мне тоже видится отголосок советских нравов.

Большевистский гимн продолжает звучать

Кого-то задела фраза писательницы: каждый из нас виноват в том, что Лукашенко двадцать лет у власти. Тут же бросились доказывать свои заслуги в борьбе с режимом, не поняв, что мысль гораздо глубже: власть бессменного президента пока сильна потому, что общество в целом не созрело для перемен.  Задам обидный риторический вопрос: разве на мышлении изрядной части противников режима не лежит отпечаток «красного человека»? Дефицит толерантности, неуважение к правам личности, желание всех мобилизовать, подогнать под ранжир некой святой идеи — что это, если не комиссарство в чистом виде?

Да, лозунги меняются, иногда на противоположные большевистским, но по сути аккомпанементом просится все тот же гимн КПСС: «…До основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим».  Но большевики уже попробовали радикальную социальную инженерию — и это обернулось большой кровью, а нового человека по своему разумению они так и не создали. Они только обрекли на страдания реального маленького человека. Об этом и пишет Алексиевич.

Она заслужила право «не соответствовать»

Я не говорю, что нынешняя обладательница Нобеля — вне критики. И сам готов оспорить иные ее утверждения. Но давайте судить о литераторе прежде всего по критериям литературы. Некоторым же критикам не грех посмотреть в зеркало — не взирает ли оттуда нетерпимый, тоннельно мыслящий «красный человек». Мол, она, Алексиевич, должна соответствовать нашему канону, служить нашему святому делу. Не с такими ли мерками подходили к человеческой личности и большевистские комиссары в пыльных шлемах?

Да, и таблетка для успокоения. Алексиевич еще выступит в Стокгольме с речью в день награждения — 10 декабря. И там, как анонсируется, будет звучать тема сегодняшней Белоруссии. Хотя, если уж говорить о политической остроте, то лауреатка и так лишь за последние недели сказала более чем достаточно, чтобы впасть в немилость как у белорусского, так и российского начальства.  Причем ее слово имеет теперь особый вес, а имя четко ассоциируется в мире со страной Belarus.  И последнее: уж кто-кто, а она, Алексиевич наверняка в особой степени заслужила право быть собой, право «не соответствовать».

Опубликовано 08/12/2015 19:06
http://inosmi.ru/social/20151209/234733285.html

0

29

Как Беларусь смотрела выступление своего нобелевского лауреата

Дата 08.12.2015

Еще никогда в истории представитель Беларуси не получал Нобелевскую премию. Первой стала в этом году Светлана Алексиевич. Однако государственное телевидение ее выступление не показало. Тем не менее, поклонникам и землякам всемирно известной писательницы удалось посмотреть и послушать ее Нобелевскую лекцию.

7 декабря Светлана Алексиевич выступила в Стокгольме с так называемой Нобелевской лекцией. Это часть процедуры награждения нобелевских лауреатов, которое состоится 10 декабря. Очень важная часть. Светлана Алексиевич стала первой в истории представительницей Беларуси, которая получила эту самую престижную в мире награду в области литературы. Выступление транслировалось в прямом эфире, никакие деньги за это Нобелевский комитет не берет. Тем не менее, белорусские телеканалы трансляцию не показали, ссылаясь на неназванные конкретно "организационно-технические, финансовые и правовые вопросы", наличие которых якобы помешало "приобретению прав на прямую трансляцию". Так ответили в государственной Белтелерадиокомпании на просьбу общественной организации "Таварыства беларускай мовы" ("Товарищество белорусского языка") организовать трансляцию в прямом эфире.

Все же выступление Светланы Алексиевич смотрели многие белорусы. В соцсетях родилась идея флешмоба "Святкуем Нобеля разам" ("Празднуем Нобеля вместе"). К хештегам #nobelrazam и #нобельразам подключились многочисленные кафе, бары и арт-пространства Минска. Кроме того, текстовую трансляцию вел портал TUT.by. За столиками минских кафе собрались десятки людей, слушавших свою знаменитую землячку. Ну, а государственные телеканалы показывали в это время выпуск новостей, документальный фильм, юмористический сериал и скандальное ток-шоу.

В Германии (да и в других западных странах) о выступлении Светланы Алексиевич сообщили все информационные агентства и многие телеканалы, цитируя фрагменты из ее Нобелевской лекции. Крупнейший информационно-политический еженедельник Германии Der Spiegel опубликовал большое - на 5 страниц - интервью с Алексиевич. В нем шла речь и об отношении белорусских властей к ней и награждению ее Нобелевской премией. Белорусское телевидение сообщало, что президент Александр Лукашенко поздравил ее. "Что он вам сказал?" - спросили корреспонденты Der Spiegel. Как оказалось, ничего, объяснила Светлана Алексиевич. Так как о присуждении Нобелевской премии стало известно в канун выборов в Беларуси и в стране находилось много иностранных наблюдателей, то эта новость была адресована им. "А спустя неделю, - добавила Алексиевич, - когда все иностранцы уехали, Лукашенко назвал меня "плохим сыном" своей родины, вылившим на нее "ушат грязи".
Многое из того, о чем шла речь в интервью, предназначенном для немецкого читателя, Светлана Алексиевич сказала в своей Нобелевской лекции: о войне, страданиях народа, об агрессивном "красном человеке", который продолжает жить, хотя империя умерла, о своем художественном методе, о Путине и снова о войне... И, разумеется, о литературе.

Это странное чувство, сказала Алексиевич, оказаться в одном ряду с такими писателями, как Иосиф Бродский и Борис Пастернак: она к этому еще не смогла привыкнуть. А что изменилось? На пресс-конференции после того, как стало известно о присуждении Нобелевской премии по литературе, Алексиевич сказала, в частности, о том, что Путин развязал в Украине гражданскую войну. "Раньше никого бы это мое высказывание не заинтересовало, а теперь мои слова имеют вес", - подчеркнула Алексиевич.

Бриллианты для писателя

Корреспонденты Der Spiegel спросили лауреата в самом конце беседы о том, что она наденет в Стокгольме. "Нужны четыре разных наряда, - вздохнула Алексиевич, - для Нобелевской лекции, на вручение премии, на банкет в стокгольмской ратуше и на прием у короля. Все эти примерки, шитье, - я это очень не люблю. К счастью, нобелевский лауреат сам может выбирать, что надеть. На вручении я буду в брючном костюме. А вот насчет парадного платья моя минская портниха сказала: "Света, к этому платью нужны бриллианты". А у меня никаких бриллиантов нет. Тогда она сказала: "У меня есть одно бриллиантовое кольцо, которое подойдет". То, что портниха дает писателю бриллианты, - вот это социализм".

Автор Ефим Шуман
http://www.dw.com/ru/как-беларусь-смотрела-выступление-своего-нобелевского-лауреата/a-18901650

Отредактировано Konstantinys2 (Ср, 9 Дек 2015 13:57:20)

0

30

Украiнська правда, Украина

Светлана Алексиевич: Любая война — все равно убийство

07.04.2016
Павел Шеремет

Нечасто на Украину приезжает нобелевский лауреат, тем более с украинскими корнями. В Киеве представляет свои книги Светлана Алексиевич, получившая Нобелевскую премию по литературе в 2015 году. Повод большой и красивый — сразу 3 книги нобелевского лауреата вышли на украинском языке. Скоро выйдет и последняя — «Время секонд хенд». Пять ее книг — «энциклопедия советской империи», исследование «красного человека», который и сам настрадался, и причинил много страданий другим.

Этот нобелевский марафон, кажется, стоит Светлане Алексиевич огромных усилий. Ее график расписан до конца года, в Киев на 3 дня Алексиевич прилетела из Амстердама. Мы разговариваем в гостинице сразу после ее прилета и перед интервью на телевидении. Она устала, но терпеливо рассказывает про свои книги, пронизанные болью.

Алексиевич не публичный человек, хотя особо от людей не скрывается. Но ее много травили и за первую книгу «У войны не женское лицо», и за вторую — «Цинковые мальчики», про Афганскую войну. Ее практически не издавали в Белоруссии, а теперь многие проклинают в России — за Украину и за правду.


«Украiнська правда»: В своем выступлении на церемонии в Стокгольме вы сказали, что у вас три дома: белорусская земля — родина отца, Украина, как Родина матери, и великая русская культура. Тяжело ли вам сейчас это все совмещать, ведь эти три дома разорвались?

Светлана Алексиевич: Нет, не сложно. Внутри каждого отдельного человека есть свои, личные скрепы. Даже самые политизированные из нас все равно, если где-то начинают затрагиваться глубинные вещи, например: смерть, любовь, — они вдруг замечают, что внешние скрепы не так сильны над человеком.

Сейчас все на вас предъявляют права. Белорусы, потому что вы там живете, русские — потому что вы пишете на русском языке, украинцы — потому что вы здесь родились. Как вам удается никого не обидеть, когда все предъявляют права?

— После того, как я написала книгу о Чернобыле, у меня нет чрезмерной привязанности к одному месту. Ведь как делаются мои книги? Это не просто собрать материал. Надо собрать философию, какой-то новый взгляд. В «Чернобыльской молитве» я для себя абсолютно решила, что есть человек и есть земля, а привязанности к какому-то одному месту нет.

Это все очень мило, радостно, когда к тебе подходят люди, узнают и в противовес власти что-то хорошее говорят, обнимают, хотят сфотографироваться. Я не люблю публичность, но у людей есть чутье на правду, на какую-то нормальность, то, чего нет у власти. Потому что власть уже зависит от каких-то совершенно искусственных связей, а у людей все идет более натурально, подлинно.

Сейчас, когда кажется, что рушится мир, идет война, где-то холодная, на востоке Украины — кровавая, люди хватаются как за якорь за свою культуру, за свою нацию, дом, деревню. Поэтому, с одной стороны, глобализация, а с другой стороны, рост национализма, потому что это помогает людям выжить…

— Да, как-то самоопределиться и найти маленькую опору. Человек же не может существовать в каком-то общем, подменном мире.

Что у вас осталось украинского от матери?

— Я очень любила свою украинскую бабушку. Она была очень красивая и прекрасно пела. Хотя дедушка погиб где-то в Венгрии на войне. Конечно, она меня и влюбила в Украину.

Вы родились на Украине и едва не погибли здесь маленькой девочкой. Я где-то читал, как вас спасали монахини в Ивано-Франковске…

— Японцы делали обо мне фильм, мы ездили туда. В следующий раз, когда поеду в Ивано-Франковск, я все-таки узнаю, кто был настоятельницей того монастыря, которая меня спасла.

Что тогда произошло?

— Это же было послевоенное время, Западная Украина. Мой отец служил там офицером. Хотя, слава Богу, мой отец не мог никого убить, он был в летной части. Он всегда находил себе оправдание: «Да, я был на Украине, но я никого не убил». Хотя ему трудно было распрощаться со своими коммунистическими идеалами. Нас ограбили, денег не было, русским офицерам люди ничего не продавали. Я заболела чем-то и умирала. Я не могла есть то, что давали в армейской столовке. Ребенку же нужно молоко. И тогда отец с друзьями пошел к монастырю.

Там был огромный, высокий каменный забор, они его как-то через забор этот перебросили. И вот он пришел к настоятельнице, хотя за ним бежали монашки и пытались его остановить. Это надо знать моего папу, он был очень интересный человек, ушел на фронт со второго курса Коммунистического института журналистики в Минске. Он встал перед ней на колени и сказал, что «вот мой ребенок, вы же Богу служите». Она не сразу, какое-то время молчала, а потом сказала: «Чтобы я тебя здесь больше не видела, а жена пускай приходит». И два месяца мама ходила каждый день в монастырь и брала пол-литра козьего молока и отпаивала меня. Так я и выжила. Когда я это рассказала, меня тут же в русской прессе обозвали бандеровкой, что я оправдываю всех. Это все суеверия века.

Вы когда ездили в Ивано-Франковск на свою родину, вы чувствовали, что это место силы?

— Это было очень трогательно. Я расспросила маму, где стоял дом, он так и стоял. Конечно, семинария, бывший монастырь… Когда ты чувствуешь, что здесь что-то такое происходило, что ты остался жив, понимаешь, что любовь побеждает, а не ненависть. Если бы побеждала ненависть, меня бы просто не было. Настоятельница могла бы просто выгнать моего отца и все.

Ребенком вы каждое лето проводили в украинской деревне. Она сильно отличатся от белорусской?

— Мне казалось, что в украинской деревне более патриархальная жизнь, чем в белорусской. Какая-то мертвая хватка примитивной жизни. Ты зависишь от бригадира, бригадир от председателя. Председатель колхоза — Бог. Я все время это слышала, ощущение полного бесправия у людей. Сами люди, моя бабушка, когда они рассказывали о войне, поднимались до таких вершин, что Достоевский мог бы сделать их своими героинями.

Разве в белорусской деревне не так?

— Нет, ощущение было, что не так. Хотя в деревне на Украине я всегда была без папы, а в Белоруссии я была с папой, он был защитой.

Вы в Голландии недавно представляли книгу «У войны не женское лицо», а на Украине «Чернобыльскую молитву». Как вы с издателями решаете, почему именно эту книгу здесь представлять?

— Это они решают. Сейчас очень много моих книг издают в разных странах. Я не приезжаю на каждую книгу. Но один раз я должна — даже не по контракту, а просто по-человечески.

Я бы издал здесь «Время секонд-хенд».

— Она скоро выйдет. Сейчас на Украине переизданы еще «У войны не женское лицо» и «Цинковые мальчики».

Я пытался читать отрывки из «Цинковых мальчиков» на радио. Я не смог, потому что начинаю вспоминать своих украинских друзей, воюющих или погибших — просто ком в горле. Для России эта книга об ужасах бессмысленной Афганской войны как раз актуальная, потому что она должна остановить безумие войны и агрессии. Но украинцы защищают свою землю, вынуждены идти на войну и защищаться от внешней агрессии. В этой ситуации «Цинковые мальчики» может быть демотивирующей книгой. Как быть?

— В этой книге несколько слоев. С одной стороны, есть слой, принадлежащий тому времени, когда парней отправляли на Афганскую войну. И есть совершенно другой слой — об этом человеческом безумии, что один человек убивает другого человека, то есть делает Божье дело.

Мой взгляд на эти вещи, что это варварство, людоедство. Когда-то о нас будут говорить, что это было время варварства. Хотя я не знаю, как это прозвучит сегодня здесь у вас, но я думаю, что надо убивать идеи, а не людей. В XXI веке разговор надо вести как-то иначе, надо говорить с другим человеком, даже с человеком других убеждений, а не просто взять и застрелить.

— Но когда мы говорим об ужасах войны, то это же разные ситуации: говорить с человеком, который эту войну развязывает, и с тем, кто становится жертвой войны и вынужден в ней участвовать, чтобы защитить свой дом.

— Я считаю, что надо защищать свою Родину. Хотя я не могу представить, как бы я могла стрелять, потому что я такая пацифистка. Правда, не знаю, что было бы, если бы убили ребенка.
Но Вторая мировая война, Отечественная, она же абсолютно справедливая, во всяком случае, пока советские войска не перешли границу. Но женщины, героини моей книги «У войны не женское лицо», когда они уже умирали, то стали мне присылать свои записи, потому что они что-то побоялись сказать раньше, что-то не понимали. Когда вышла книга, началась перестройка, общество пришло в движение, и уже не было жесткого советского канона, они начали вспоминать и у них все время звучал такой мотив: любая война — все равно убийство. Это для меня одна из главных мыслей книги, что все равно — это убийство. Может быть, здесь на Украине это несвоевременная мысль, но художник же не может в 20-е годы быть таким, в 90-е другим…

Тяжело, конечно, выбирать между актуальностью и вечностью, между политикой и философией.

— Конечно, каждый из нас привязан ко времени. Но художник, настоящий интеллектуал, просто не имеет права быть на уровне обывателя. Сегодня главный герой нашего времени — обыватель. В политике, в искусстве — везде.

Но вы следите за актуальными событиями, вы не путаете имена, даты. Как вам удается все это отслеживать?

— Да, я читаю, у меня же все-таки журналистский темперамент. Новые книги, которые я хочу написать, о любви, смерти и старости, они требуют, конечно, другого психологического настроя, инструментария, другого словаря. И эта политизированность сегодня мне мешает. Но пока я не могу освободиться.

Ваши основные тиражи выходят в России?

— Нет, в Европе, к сожалению. Так было и до Нобелевской премии. Например, во Франции до Нобелевской премии «Чернобыльская молитва» вышла тиражом больше 300 тысяч экземпляров.

А создается впечатление, что вас в основном читают в России, потому что вы пишете на русском языке.

— Вообще, сейчас в России не так много читают серьезной литературы.

Но все равно российский рынок был важен для вас, как для писателя, и вы бы могли подыграть России после того, как вы получили премию, или отмолчаться по некоторым вопросам, чтобы не раздражать ни российские власти, ни российского читателя?

— Чтобы получить телеграмму от Путина?

Чтобы получить телеграмму от Путина или от Медведева. Почему вы этого не сделали?

— Как бы я могла себя после этого уважать? Я считаю, что это и есть высокий профессионализм — не изменять себе, не изменять своему пониманию правды. У меня даже такой вопрос никогда не существовал — подыгрывать кому-то или нет. Когда на первой пресс-конференции уже в новом качестве я сказала, что Крым — это оккупация, и Донецк — это оккупация, то пресс-секретарь российского президента Песков ответил, что мадам Алексиевич не совсем в курсе. Но я и раньше так считала и говорила, у меня даже такого вопроса не было.

После получения премии, после всех интервью и очень болезненной реакции ваших российских коллег-писателей, вы много друзей потеряли в России?

— Достаточно много. И хороших людей.

Почему?

— Я бы сама хотела понять, но не нахожу пока ответа на этот вопрос — что случилось с Россией, с русской элитой. Посмотрите, собственно, во время последних выборов Путина все лучшие писатели и художники были его доверенными лицами. И кто сегодня откровенно заявил свою позицию? Единицы! Улицкая, Акунин, Макаревич — можно по пальцам пересчитать. Это для меня совершенно открытый вопрос. С одной стороны, может быть, это связано с какими-то материальными вещами, потому что у кого-то у сына есть ресторанчик, у кого-то — театр, и есть что терять. Испытание лагерем выдержали лучше, чем долларом. Потому что материальное сильнее связано с человеческой природой. Я думаю, действительно, люди так долго были бедны, ничего у них не было, и вдруг повалило.

У Ильи Кабакова есть хорошие слова. Он говорит, что когда была советская власть, коммунисты, то мы боролись с идеей, с драконом. Были большие, красивые, хорошие. Мы победили этого дракона. И вдруг оказалось, что надо научиться жить с крысами. Отовсюду вылезли эти монстры и монстрики. А тут опыта нет ни у литературы, ни даже в частном опыте, индивидуальном. Нет опыта борьбы со злом, которое рассредоточено, с маленьким злом, которого много-много, и потому оно большое. Как бы странно это ни звучало, все-таки в коммунистическое время было очень много идеалистов. Это было связано с аскетизмом, с утопией, с идеей, которая доносилась до каждого ежедневно. Я помню свою юность, как мы верили, пели коммунистические песни. Сегодня мы оказались разоруженными.

Но вы пытаетесь разговаривать со своими русскими писателями-коллегами?

— Это бессмысленно, абсолютно. Я поняла, что бессмысленно переубеждать человека, который заразился идеей. Переубедить его может только время. Других переубеждений нет.

В вашей книге «Время секонд-хенд» много слоев, и за каждую ниточку можно потянуть. Но я обратил внимание на одну цитату. Там человек рассказывает, что хотел быть виолончелистом, а пошел работать в агентство по недвижимости к бывшим комсомольским работникам, и что партноменклатура все захватила. Он говорит, что «мы слишком быстро разошлись по домам, и фарцовщики и менялы очень быстро взяли власть». Когда сейчас я смотрю на то, что происходит на Украине, я тоже думаю, что люди, стоявшие на Майдане, слишком рано разошлись по домам, а фарцовщики, менялы и политиканы опять пытаются захватывать власть…

— Да, а потом на поле битвы приходят мародеры. Это известная истина.

Насколько важно довести революцию до конца, и где этот конец, как можно определить, где финальная точка?

— Этого опыта ни у кого нет. Все революции — это всегда кровь, всегда есть основание сказать, когда проходит время, что это много крови и вандализма. Я смотрела по телевизору и очень сопереживала Украине, но кровь меня пугала. И я думала о том, как трудно сегодня быть лидером, позвать чьих-то детей на площадь. А что мы делали на площадях в 90-е? Мы, как и на кухнях, кричали: «Свобода! Свобода!» Как будто свобода могла родиться из наших мечтаний и восклицаний. Сейчас время прагматичнее, и революции делаются более прагматично. Странная особенность наших революций, но, как правило, их возглавляют люди с деньгами. Я помню, что во «Время секонд-хенд» одна из героинь говорит, что когда в 1993 году в Москве стреляли, убитые лежали. Она шла, а у всех убитых стоптанные ботинки. Это простые, бедные люди вышли на революцию, а другие люди в это время делили Россию. Я думаю, что сейчас революции более сложные, чем в 1917 году, когда просто выкатил на улицы голодный люд и все. Сейчас слишком много интересов переплетается.

Украинская революция, Майдан — она вас больше пугает или привлекает? В чем этот феномен, что на Украине прошло две революции, на Белоруссии — бетонная плита, в России все это выродилось в контрреволюцию?

— Я украинцами очень гордилась в те дни, когда здесь шины горели, что я украинка, что во мне есть украинская кровь, что они сделали то, чего мы не смогли сделать ни в Белоруссии, ни в России. Но несовершенство всего этого состоит в том, когда потом все расходятся по своим жизненным местам, вдруг эта инерция жизни опять мертвой хваткой цепляет и опять через эту тину пробиться нельзя. Опять человек остается один и он беспомощен. При любой власти, особенно при такой тоталитарной, как в Белоруссии, он совершенно беспомощен. Любой подонок находит себе оправдание.

У меня в книге есть очень хорошая история, когда парень-студент рассказывает, что когда он был маленьким, он очень любил тетю Олю. Она была красивая, пела. А когда уже была перестройка, и все можно было говорить, то мать призналась, что тетя Оля донесла на родного брата и тот погиб в колонии. Для меня это символ. Символ того, как люди, чтобы не проделывать сложную человеческую работу над собой, легко все время делегируют зло Берии, Сталину. А я мол хороший, чистый, меня заставили, мне надо было детей кормить, институт окончить — тысячи причин находят. А зло… Мы, оказывается, перед ним беззащитны, потому что оно более хищное, рассредоточенное, более хитро устроено. У зла больше опыта, чем у добра.

Вы активно поддержали Надежду Савченко, передали ей книжки в украинское посольство в Минске. Она вам напомнила одну из ваших героинь из книги «У войны не женское лицо»?

— Да, она мне очень понравилась. Мне казалось, что таких людей уже не может быть. Когда я закончила книгу «У войны не женское лицо», мне казалось, что можно принимать или не принимать это поколение, их отношение к Сталину, по сути, это их молодость, у них все вместе сплавилось. Но это были прекрасные люди, я восхищена. Мне казалось, что мы уже другие.

Хотя они рассказывали жуткие истории. Женщина-снайпер…

— Или как одна партизанка, когда она сказала, что ходила смотреть, когда немцев брали в плен, она говорит, что ходила смотреть, как у них лопаются глаза от боли. Их не убивали, их закалывали. Я попыталась ей что-то сказать, а она спросила: «А у тебя мать убили? У тебя сестру изнасиловали?» Тогда я поняла, что я не судья. У меня в книгах каждый кричит о своей правде, и я не судья. Я летописец. Я даю образ времени, чтобы котел этого времени предстал во всем своем ужасе и, может быть, даже красоте. Потому что красота действительно странная вещь. Жизнь сама по себе художественна, но страдание — самое художественное. Когда я это все писала, я видела, как человек поднимался, как он необыкновенно прекрасен и страшен одновременно. А в то же время в конце вопрос: «Почему это не конвертируется в свободу? Почему? Во имя чего все это?» Я не знаю ответа.

Вы сравнили Савченко с Жанной д’Арк…

— Да, это потрясающе сильная женщина. Я думаю, что она будет символом времени. Она уже является символом. Мне только кажется, что украинской власти надо более активно действовать, хотя вряд ли с Россией можно что-то сделать.

Может быть, ей не стоит жертвовать своей хрупкой жизнью ради того, чтобы стать символом?

— Понимаете, ведь этим девочкам, которые в 16 лет шли на фронт… а в 16 лет тоже не надо было туда идти, в конце концов, нашлись бы какие-то мужики… Но есть вещи, которые, наверное, для многих выше человеческой жизни. Есть какие-то вещи, когда человек не может себе позволить, иначе он уже будет не тем, что он есть. Значит, Надя — это комплекс таких вер, верований, каких-то надежд на человеческую природу, такое воспитание, видно, ее мамы, такое у нее лицо хорошее. Она не может себе этого позволить. Зачем ей вот так голодать? Я бы хотела, чтобы она осталась жива. Это было бы гораздо больше, но у нее свое понимание. Я у нашего политика, бывшего кандидата в президенты Козулина спрашивала, зачем было так голодать в тюрьме, он же испортил себе здоровье, его жена из-за этого заболела раком и умерла, поскольку она была в напряжении. Он говорит: «Я не мог себе позволить отступить».

Вы все время говорите, что писали историю утопии, коммунистического рая на земле. В книге «Время секонд хенд» одна из героинь, коммунистка Елена Юрьевна рассказывает, что это «Великий совок», ей приятно писать, что она из СССР, «это была моя страна, а сейчас я живу в чужой стране». Много таких людей, которые живут не в своей стране? И как это жить с ощущением, что твоя страна где-то там, в космосе, а ты живешь в чужой стране? Что делать с такими людьми, как их вылечить?

— Достаточно много есть людей, по разным причинам живущих в другой стране. Есть такие, как мой отец. Он умер с ощущением, что социализм предали, эту прекрасную идею. Просто его предали. Он был за социализм с человеческим лицом. Другие люди живут с ощущением поражения. Мое поколение считает, что мы потерпели поражение. И по своей вине, и в силу того, что свобода — это не книжное понятие. Для торжества свободы надо время, какие-то накопления — ментальные, культурные, какие угодно. Это не так, что поговорил на кухне, и завтра наступила прекрасная жизнь. Они тоже живут в другой стране и не принимают капитализм в том жестком варианте, в котором он есть.

Можно не принимать капитализм, но продолжать жить в Советском Союзе — это же какая-то болезнь.

— Это слишком просто. Я не люблю слово «совок», я не понимаю, что эти люди больны, нет. В этой идее действительно много прекрасного. Другое дело, что она преждевременная. Много социалистических черт в Швеции, Германии, Франции, это уже на основе каких-то технологических возможностей. А здесь, конечно, из феодализма в рай ты никак не попадешь.

Отличается ли эта тоска по Советскому Союзу и рассуждения об этом у россиян, например, и у украинцев, белорусов?

— Тоску я видела и в Душанбе. От таджиков слышала в Москве, которые туалеты убирают. Они говорят: «Я университет окончил, а скребу туалеты, меня за пса считают, а не за человека». В той идее было много идеализма, много хорошей человеческой мечты.

Меня удивляет, что молодежь ностальгирует по Советскому Союзу. Значит, родители транслировали им какие-то мифы?

— Почему мифы? Родители им рассказывали, что не было денег, но я смог выучиться, я мог лечиться, мог получить квартиру, а ты что, ты — никто, у тебя нет денег — пошел. У них своя правда.

Я помню, как люди 20 лет стояли в очереди на квартиру, как все жили в этих клетках.

— Сейчас люди тоже живут очень сложно. Очень сложно — в двухкомнатной квартире живут две семьи.

Нас бы с вами вышвырнули с работы, и мы бы никуда не устроились. Как вас травили после вашей первой книги и чуть не затравили после второй…

— Да, но общее впечатление простых людей таково, что это была их власть, которая их защищала и что они ездили на курорт. Я не говорю, что я так думаю, но я передаю ощущения людей. Это, конечно, все держится на человеческой природе — я бедный и ты бедный, все бедные. А когда уже я бедный, а ты нет, то начинается конфликт…

Это как та тетя Оля, которая 1937 год считала самым счастливым, потому что тогда она влюбилась. Сдала своего дядю, которого расстреляли, а она была счастливой.

— Да, она говорит, что она была комсомолкой и любила.

Это как немцы во времена Гитлера. Они были счастливы, а в это время 7 млн. евреев сгорели в печах.

— И они только через 40 лет смогли заговорить об этом, при том, что там были американцы, Нюрнбергский процесс…

А может быть, трагедия России, которую она транслирует на соседей, на Украину, из-за того, что не покаялись, не осмыслили те страшные советские времена?

— Я думаю, что общество к этому не готово. Я представляю деревню, в которой жила, или маленький городок, где жили мои родственники. Когда я начала с ними говорить о покаянии, они не понимают, за что каяться: «Как? Я тут так тяжело жил, за что каяться? На нас немцы напали»… Общество не созрело. Многие наши вопросы всегда упираются в проблему культуры и проблемы достоинства.

На Украине Майдан и называют Революцией достоинства. Потому что люди не хотели быть быдлом.

— Да, и это, думаю, дети не захотели. Родители бы на Украине, может быть, и стерпели, а дети не захотели этого терпеть. Дети первого Майдана.

Сейчас на Украине идет декоммунизация. Меняют коммунистические названия, сносят коммунистические памятники, переименовывают города. Многие люди говорят, что не надо это трогать, а другие говорят «нет, тысячи памятников Ленину — это культ, а не произведения искусства», мол, через поколение забудут этого Ленина. Как вы считаете, в этой декоммунизации нужно действовать жестко или попустить?

— Опыт нашего поражения в России и Белоруссии говорит о том, что действовать надо стремительно и жестко, чтобы не было оснований к этому возврату. Ведь возврат возможен. Даже Украина не может гарантировать, что возврата не будет. Эти идеи лежат очень глубоко в человеке. Я читала о памятнике какому-то деятелю, который снесли. Мы обсуждали это со знакомыми в Минске. Да, с одной стороны, была некая несправедливость, он тут что-то создавал, делал, а с другой стороны есть понимание, что если люди с этим распрощаются, то они будут свободные и смогут начать другую жизнь. Идешь в Минске — улица Урицкого, Землячки, Дзержинского, а ведь это все страшные люди. Письма молодого Дзержинского прекрасные. Мне сейчас ставят в вину, что я когда-то написала о нем. Это удивительные письма молодого романтика. Но когда начинается проблема власти, это кончается кровью.

Вас часто попрекают советским периодом?

— Конечно.

И что людям отвечать на такое?

— Я для себя нашла такой выход, что я люблю своих родителей, но я иначе принимаю жизнь. Я несколько раз что-то сказала отцу, помню, из Афганистана приехала и сказала, что «вы убийцы». Он плакал. Я решила, что я не буду его трогать.

Насколько для вас болезненный разрыв общего культурного пространства — Белоруссии, России и Украины? Или вы уже человек мира?

— В каком-то смысле я космополит. Это произошло после Чернобыля. Это был для меня и моего мировоззрения какой-то кусок жизни, когда я на все посмотрела иначе. Чернобыль выбросил нас из наших суеверий куда-то гораздо дальше. Но все равно это больно — то, что происходит сейчас. Помню, как-то был фильм, как машины развозят по Украине погибших ребят. Вот сколько эти машины ехали, столько вдоль дороги на коленях стояли люди — женщины, дети, все. Это было невыносимо, что мальчишки гибнут. Особенно поражало, что как же так получилось, что страна оказалась без армии, что эти дети гибнут как куропатки. Это было тяжело.

Вам легче разговаривать, обсуждать ваши книги, например, с голландцами, немцами, французами или со своими соотечественниками?

— Если раньше ко мне на встречу приходили 50-100 человек, то сейчас 500-600. Это очень тяжело — слышать мощную энергетику зала. Но это интеллектуальный разговор, политический, они все политизированы в Европе. А у нас же это все больное, живое. Даже если тебе человек кричит, что не согласен с тобой, тебе все равно его жалко. Он палач и жертва одновременно. Это самое трагическое.

Украинцы считают, что Европа для них спасение, что движение туда изменит их жизнь. Вы 12 лет прожили в разных странах Европы. Как вы считаете, понимают ли наши люди суть этой европейскости, и спасет ли она?

— Идти в Европу — очень долгий путь, как и к свободе. Европа же не может взять на себя огромный груз, у нее масса своих проблем хватает. Мы сами, белорусы, украинцы, сами должны сделать свою страну. И уже с этой страной идти в Европу. А так это все опять прекраснодушные мечтания.

Вы, как мне показалось, с облегчением сказали после «Время секонд-хенд», что все, в истории «красного человека» поставлена точка.

— Я бы могла писать, но идеи, которые есть в этой тоталитарной системе, это уже все вторично, все сделано.

Последний бросок империи, может быть, это и есть финальная точка?

— Это журналистика. Последний бросок империи — это Чернобыль. Вот последняя точка. Когда человек вышел на уничтожение всего. Я же вам говорю, что сегодня главный герой — это обыватель, не политик. Послушайте, как говорит Лукашенко или Путин. Это же язык обывателя.

Мы с Чернобылем уже как-то свыклись. В Белоруссии строится уже вторая станция.

— Мы не поняли масштаба трагедии, потому что это не вошло в контекст культуры, философии, потому что мы не поняли, что с нами произошло. Тот же эффект Фукусимы. Я когда-то была на острове Хоккайдо, и вышла «Чернобыльская молитва». И мне японцы говорили: «Это у вас, безалаберных русских, а у нас такое невозможно, все просчитано». И что было через пять лет? Чуть ли не всю Азию накрыло. Это высокомерие техногенности с современной природой, по-моему, уже уходит. Мы понимаем, что с природой мы не справимся.

Но Лукашенко же строит.

— Он не понимает. Что такое диктатура? Это малокультурность.

Но в его руках миллионы жизней.

— Да. Он видит в них только верхний слой власти. Он же не видит, как говорил Лев Толстой, связь миллионов воль, желаний, каких-то божественных представлений. Он же этого не видит. Это все дело художника. Вацлав Гавел это слышал. Но насколько я помню, когда я была в Чехии, он не устраивал прагматиков. Поскольку им казалось, что он где-то наверху, над жизнью. Это сложно для их понимания. Социализм останавливает время. Этот весь социалистический лад — это результат остановленного времени. Какая уже ненависть в Эстонии к этим беженцам! Ничего подобного нельзя представить во Франции или Италии. Да, они там тоже чужаки, но такой ненависти нет. А в новой Европе это есть.

Вас много травили дома. После вручения Нобелевской премии что-то изменилось по отношению к вам?

— Думаю, у людей изменилось отношение. Они стали читать много. У власти нет, конечно, хотя там тоже очень сложно. Мне уже рассказывают западные политики, что когда наши большие чиновники оказываются заграницей, они говорят: «Вот Светлана Алексиевич — наш Нобелевский лауреат». Но когда они оказываются дома, их не видно и не слышно.

Президент Белоруссии и дипломаты уже дарят ваши книги.

— Это такая игра. Но если говорить глубже, мне все интересно, даже зло, на уровне интеллектуальной загадки — как, почему, а вот чтобы я кого-то ненавидела — нет.

То есть у вас нет злорадства?

— Нет, это неинтересно.

А все эти разговоры, что ваши книги — это не литература, а журналистика, вас обижают?

— Это все персональные разговоры. Потому что я даже удивляюсь, когда слышу это от серьезных писателей. Думаю, они просто их не читали. Потому что профессионал видит, как это сделано. Сейчас я пишу книгу о любви, уже лет 7-8. Несмотря на огромное количество материала, пока это все равно хаос. Философии нет, чтобы по-новому взглянуть на это все, осознать кучу рассказов о любви.

Это трудно из этих разговоров собрать пазл, чтобы сохранилось повествование.

— Это такая форма романа голосов. Все меняется, очень сложно и нет времени, чтобы как Лев Толстой через 50 лет писал «Войну и мир». Нет этого времени. Поэтому сегодня время свидетелей, каждый приходит со своей тайной.

Странно — все ваше творчество об утопии, трагедиях, а сейчас заканчиваете книгой о любови и смерти.

— Любовь и смерть не имеют отношения к этому циклу. Когда я закончила, я поняла, что по «красной утопии» я сказала все, что могу. И я подумала, где еще этот жанр может работать. К этому жанру нужно подшивать эпическое пространство, должно быть много людей, должна быть масштабная тема и социальная, и метафизическая. Это очень сложно. Это не всегда сработает. Иначе будет просто журналистика. А вокруг чего вертится жизнь? Вокруг любви и смерти.

Не рано ли вы ставите точку в «красной утопии»? Сейчас все боятся глобальной катастрофы, что может быть новая мировая история.

— Нет, мне кажется, что это некая истерия. Вообще бессмысленно сегодня прогнозировать будущее. Вы же видите, ничего не получается так, как прогнозируют футурологи и тем более политики. Все будет иначе. Кто думал, что будет ИГИЛ, радикальные исламисты? Все будет иначе. Но фашизм может быть.

Где?

— Думаю, в России. Потому что стоит выехать из Москвы, Петербурга, это все какая-то нетронутая целина. Все может быть. Почва для этого есть. Особенно когда послушаешь священников, что они говорят.

Как изменилась ваша жизнь после премии?

— Я не принадлежу себе. Я жду следующего ноября, когда появится новый герой.

И слова нельзя сказать, сразу разрывают на цитаты?

— Нет, даже не на цитаты. Бывает, ты говоришь с человеком где-то в самолете, а завтра читаешь об этом в газете. Некомфортно.

Почему некомфортно? Вы же писатель, открыты миру.

— Я считаю, что к миру нужно приходить с хорошо сформулированными идеями и мыслями, а не так, что вы с другом посидели и поговорили. Это несерьезно. Профессиональная работа есть профессиональная работа.

Дурацкий вопрос, понимаю, что вам трудно на него ответить, но у вас есть несколько книг, понятно, что люди не смогут прочитать все пять книг, потому что все делают на бегу. Какую бы книгу, одну-две, вы посоветовали?

— Вы первый, кто меня об этом спросил. Я не знаю, я по-разному люблю свои книги. У «Войны не женское лицо» — это, конечно, женская природа, насилие времени, каток времени. «Чернобыльская молитва» — это интеллектуальное. Поскольку опереться не на что было, такого раньше не происходило. Если военные книги — это культура войны, можно было из чего искать. А тут все совершенно новое и это было сложно. Я 11 лет ее писала. «Время секонд-хенд» — тоже сложно, все рассыпалось вдребезги, атомизировалось и собрать это в пазл тоже было сложно. Везде были дорогие для меня мысли.


Оригинал публикации: Світлана Алексієвич: Будь-яка війна — все одно вбивство
Опубликовано 07/04/2016 14:30
http://inosmi.ru/social/20160407/236047029.html

0

31

Nikkei, Япония

Нобелевский лауреат Светлана Алексиевич рассказывает об аварии на Чернобыльской АЭС
13.04.2016
Такаюки Танака (Takayuki Tanaka)

Белорусская писательница Светлана Алексиевич известна благодаря произведению «Чернобыльская молитва», в котором она собрала свидетельства пострадавших при аварии на Чернобыльской АЭС. В 2015 году она была удостоена Нобелевской премии. Мы поговорили с ней об изменениях в белорусском общественном сознании и перспективах атомной энергии.

Nikkei: После аварии на Чернобыльской АЭС прошло 30 лет. Как вы сейчас воспринимаете эту трагедию?

Светлана Алексиевич: Чернобыль стал страшной трагедией для человечества. Раньше не случалось ничего подобного. Все события были абсолютно новыми, поэтому прошлые знания никак не пригодились. На ликвидацию последствий аварии были направлены войска, однако для чего было нужно оружие? Многие люди работали на месте аварии без защитной одежды. В результате они умерли в страшных муках. Поразило бессилие в отношении повреждений, вызванных радиацией. Пришлось пересмотреть существовавшие представления о том, что природу можно покорить при помощи научных технологий. То есть пришло осознание того, что на Земле людям не следует быть завоевателями. Возможно, эта авария стала предупреждением: человечеству нужна новая философию для сосуществования с природой.

— Как возникла идея книги «Чернобыльская молитва», в которой собраны свидетельства пострадавших при аварии?

— Чернобыль — это тема, обладающая глубоким смыслом с точки зрения истории человечества. Эта книга стала большим вызовом для меня. Меня интересовала не информация от очевидцев, а фундаментальная проблема сути человеческой жизни. Я встречалась с этими людьми четыре — пять раз и беседовала по несколько часов. В результате на написание книги ушло 11 лет.

— Также вы написали книгу «Цинковые мальчики», в которой собраны истории военнослужащих, участвовавших в боевых действиях в Афганистане в 1980-х годах, и их семей.

— Подобные произведения, в которых собраны отдельные истории, напоминают журналистику, однако отличительная черта моих книг заключается в создании симфонии за счет компиляции этих историй в соответствии с замыслом. Подобные произведения я называю романом голосов, поскольку они рождаются из фактов. Искусство постоянно ищет новые формы высказываний. Литература не исключение. Мои книги — попытка создать новый литературный жанр: я составляю свидетельства очевидцев, осознавая, что у произведения должна быть кульминация и финал. Я хочу, чтобы читатели дочитали произведение до конца и посочувствовали людям, которые оказались в страшных обстоятельствах. Поэтому я уделяю особое внимание читабельности и красоте высказываний. Мир наполнен негативной информацией. Большинство, скорее всего, не станет читать произведения, в которых слишком много рассказывается об ужасах.

— Некоторые отмечают, что люди постепенно забывают о трагедиях.

— Людям свойственно привыкать к новым обстоятельствам. Люди стараются избавиться от плохих воспоминаний. Большинства пострадавших при аварии на Чернобыльской АЭС уже нет в живых. Тем не менее в результате аварии появилась опасная область, в которую нельзя будет заходить еще несколько тысяч лет. Для человека несколько тысяч лет — это бесконечность. В отличие от войн и стихийных бедствий, последствия атомных аварий ощущаются на протяжении долгих лет. Правительство постаралось, чтобы граждане забыли об этой аварии как можно быстрее. Местные власти оказались не настолько цивилизованными, чтобы отнестись к этой аварии со всей серьезностью. Были и примеры преступной халатности: коренным жителям разрешили вернуться в загрязненные районы. После аварии в Белоруссии продавалась сельскохозяйственная продукция из Чернобыля. Почти все, кто покупал эту продукцию, болеют по сей день. Некоторые умерли. Это техногенная катастрофа, которые ученые предсказывали еще за 20 лет до трагедии. Как можно в таких условиях забыть об этой аварии?

— В 2011 году произошла авария на АЭС «Фукусима-1». После этого многие решили отказаться от атомной энергетики.

— Когда я приехала в Японию в 2003 году, представители атомной отрасли говорили, что АЭС не страшны даже крупные землетрясения. Тем не менее авария произошла. Для АЭС опасность представляют не только такие непредсказуемые обстоятельства, как землетрясения и теракты. Возникает серьезная проблема, которая заключается в том, что делать с отработанным топливом. Необходимо стремиться к альтернативным источникам энергии, как это делает северная Европа, однако нереально требовать, чтобы весь мир полностью избавился от АЭС. Скорее всего, переход к безопасным источникам энергии будет постепенным. В этом случае необходимо соответствующее образование, которое пересмотрит существующие социальные ценности. Сейчас в некоторых семьях по четыре машины. В таких условиях не удастся избавиться от атомной энергетики.

— Почему вы поднимаете социальные проблемы?

— Я хотела показать то, что вышло в результате погони за социалистической утопией. Из-за существования мобилизационной системы для постоянной борьбы с внешними врагами люди не могли жить спокойно. В конце концов страна развалилась. Сколько крови было пролито ради того, чтобы считаться великой державой. Для личности и общества крайне опасно бездумно принимать на веру идеологию, спускаемую сверху. После распада СССР мы надеялись на появление свободного общества, но этого не произошло. В попытке перекрасить страну в патриотические тона администрация Путина отводит взгляды людей от внутренних проблем, создавая таких внешних врагов, как США, и навешивает ярлыки на таких, как я, называя нас предателями. Уйдет еще много времени на то, чтобы в России выросло демократическое общество.

— Вы планируете посетить Японию в ближайшее время?

— Такие планы были, но у меня обострилось заболевание тригеминального нерва, которое появилось после аварии на АЭС, поэтому сейчас не могу сказать ничего определенного. В последнее время я находилась на длительном лечении в Израиле, однако современная медицина пока не может справиться с этим заболеванием. Если удастся поехать в Японию, я хочу посетить Фукусиму. Хотелось бы сравнить аварию в Японии с чернобыльской трагедией. В Японии я хотела бы встретиться с писателями и учеными, поговорить с ними не только о прямой ответственности за аварию и причиненном ущербе, но и о сути атомной трагедии. Дело в том, что мир еще не осознал все проблемы, которые были подняты авариями на АЭС в Чернобыле и Фукусиме.

— Какова тема вашей следующей книги?

— Сейчас я пишу книгу о любви, старости и смерти. Старение — это очень интересная тема. В результате развития цивилизации продолжительность жизни человека выросла на 20 — 30 лет, но вопрос состоит в том, как использовать это время. В Японии я хотела бы пообщаться с пожилыми людьми.

Опубликовано 11/04/2016 18:32
http://inosmi.ru/social/20160413/236107134.html

0

32

Deutsche Welle, Германия

«Чернобыльская молитва» — пророчество Светланы Алексиевич

26.04.2016
Ефим Шуман

В преддверии 30-летия катастрофы в Чернобыле в Германии вышло пятое издание книги лауреата Нобелевской премии, белорусской писательницы Светлана Алексиевич «Чернобыльская молитва».

Белорусскую писательницу Светлану Алексиевич, лауреата Нобелевской премии по литературе, автора таких книг как «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва», «Последние свидетели», «Время секонд хэнд», хорошо знают в Германии. Все ее книги переведены на немецкий язык.

Сейчас вышло уже пятое немецкое издание «Чернобольской молитвы», причем немецкие критики называют ее «лучшей художественной книгой о человеческой трагедии Чернобыля».

Последнее не совсем верно. «Чернобыльская молитва» — не художественная книга, а художественно-документальная. Как и другие книги Светланы Алексиевич, она состоит из интервью, которые писательница в течение нескольких лет вела с теми, кого эта катастрофа непосредственно затронула: с жителями Припяти, ликвидаторами, врачами, школьниками, учеными… На обложке немецкого издания — цитата из статьи, опубликованной в одной из крупнейших газет Германии: «От трагизма этой книги никто не сможет отвернуться». И пророческий подзаголовок: «Хроника будущего». Многое из того, что рассказывают очевидцы Чернобыля и о чем говорила на одной из встреч со своими немецкими читателями Светлана Алексиевич, после Фукусимы действительно прозвучало страшным пророчеством.

Страх и мифология

Чернобыль, по словам писательницы, — это в каком-то смысле тайна. Он поразил нас до немоты. «Традиционные знания, наш внутренний инструмент, наш словарь, которым мы пользуемся, — все это как бы не годится, не способно проникнуть в суть новой проблемы, которая родилась на наших глазах», — отмечает Светлана Алексиевич.

В своих многочисленных поездках, встречах с самыми разными людьми, в интервью с теми, кого чернобыльская катастрофа затронула непосредственно, Светлана Алексиевич близко соприкоснулась с феноменом массового сознания. Когда массовое сознание сталкивается с такого рода непостижимыми вещами, оно реагирует по-разному. Первая реакция, как считает Алексиевич, — это страх, вторая реакция — мифология.

Мифов после Чернобыля осталось много (добавим, что сейчас рождаются новые), но это не проникновение в суть. Что касается страха, то страх — лишь один из уровней понимания Чернобыля. Страх — это дорога в тупик, он только разрушает. Страх, как подчеркивает автор «Чернобыльской молитвы», — это не единственный поводырь на новом пути. «Бэры, кюри, болезни, цифры — это еще не мировоззрение, не философия, — говорит Алексиевич. — Мы должны прийти к осмыслению. И в этом — задача моей книги: толкнуть к осмыслению, чтобы факты стали мироощущением. Ведь после Чернобыля мы живем уже в другом мире».

Великое страдание

То, что Чернобыль очень многих людей привел к религии, Светлана Алексиевич объясняет тем, что научный инструментарий был повержен. Произошло крушение веры в науку. Люди, когда пытаются понять, осознать, осмыслить происшедшее, не обращаются уже ни к физике, ни к математике, ни к биологии, а, скорее, к философии и чаще — к религии.

Но вот здесь возникает проблема нашей церкви, — подчеркивает Алексиевич. — Во что она превратилась за семьдесят лет советской власти? Наша церковь занята проблемой власти. А ведь наш человек очень страдает. В страдании, в терпении гигантском наш народ велик. А вот в ответах на вопрос, каков смысл этого страдания… у нас этих ответов просто нет».

Оригинал публикации: «Чернобыльская молитва» — пророчество Светланы Алексиевич
Опубликовано 26/04/2016 15:18
http://inosmi.ru/social/20160426/236311586.html

0


Вы здесь » Россия - Запад » #ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ » Светлана Алексиевич:лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 г.