Россия - Запад

Объявление


Украшаем нашу ёлочку!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ОБЩИЕ ТЕНДЕНЦИИ И ОСОБЕННОСТИ » Идеи западной философии: утопия, марксизм, фашизм, либерализм...


Идеи западной философии: утопия, марксизм, фашизм, либерализм...

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Deutsche Welle, Германия

О ночных горшках из золота и покорении Крыма
500 лет назад вышла «Утопия» Томаса Мора — книга, вошедшая в историю не только благодаря своему названию, но и идеям, в ней изложенным. Как оценить их сегодня?

24.02.2016
Виктор Ерофеев

Пятьсот лет назад Томас Мор предложил книгу о счастье. ГУЛАГ был задуман вместе с мечтой о совершенном мире. Без зэков не обошлось. Граждане счастливого острова заставляли рабов, которые становились рабами в наказание за нарушение порядков страны, заниматься грязной работой.

Я не могу отделаться от мысли, что автор «Утопии», в конечном счете, оказался на плахе и был обезглавлен. Более того, мне кажется, что «Утопия» написана уже безголовым человеком. Иначе как объяснить, что автор не захотел считаться с человеческой природой и предложил совершенное государство, построенное на жесткой связке воспитания и принуждения? Мор стал законодателем политической моды на насилие во имя счастья.

Моральный ригоризм привел его на плаху. Мор лишился головы за то, что, став высшим должностным лицом Англии, он вступил в спор с Генрихом Восьмым, который пожелал развестись с женой. Мор отказался способствовать разводу монарха и был объявлен изменником. Однако как автор Мор жив до сих пор: мечта о счастье (особенно в условиях социальных бед как в Англии XVI века, так и везде потом, всегда) тоже свойственна человеческой природе.

Редкая книга в истории литературы имеет такое знаковое название, как «Утопия». Утопия стала перспективным жанром, породившим множество перепевов, вплоть до современных антиутопий. Ясно, что это ключ для понимания источника коммунизма. Был ли он изначально чистым и целебным, а лишь затем загрязненным политической практикой? Или сам источник ядовит?

Скорее, ни то, ни другое. Источник был философской ошибкой, рожденной абстрактными мыслями. Мор полагал, что человеческую природу можно существенным образом исправить. Однако эта пружина не захотела распрямляться в коммунистическом направлении. Личностное развитие западного человека со времен «Утопии» шло в противоположную сторону — в сторону индивидуального сознания. Но мифы о совершенном обществе существуют и сейчас в разных регионах, народах, странах, включая Россию, так что Мор скорее что-то предугадал, чем оплошал.

В «Утопии» главной коммунистической идеей является уничтожение собственности и отказ от денег. Тем самым у человека вырваны клыки, он становится травоядным. Однако собственность не существует отдельно от таких проявлений страсти, как культ силы и воля к власти, которые часто разрушают стремление к умеренной жизни. Кастрировав страсти, Мор создал скорее не идеальный вариант государства, а образцовый детский сад со вкусной кашей и добрыми нянечками.

Что значит совершенный мир по Мору? Он сух и рационален. В нем даже есть прототип социалистического соревнования: жители Утопии борются за лучший приусадебный сад. Коммунистический перфекционизм изначально был привилегией разумных мечтателей — сочетание само по себе безумное. Это уже потом коммунисты обобществляли жен.

Парадокс: Мор верил в идеальных граждан «Утопии», но не был идеалистом по отношению к своим читателям, которых он на первых же страницах книги с жесткостью грядущего Свифта высмеял за невежество, завистливость, тупость. В книге чувствуется слабое либидо повествователя, который ставит акт деторождения по силе удовольствия в один ряд с испражнением и почесыванием. В Утопии свободная любовь исключена. Нарушение запрета на секс до брака и вне семьи карается рабством или даже смертной казнью.

Мор яростно борется с роскошью. В Утопии железо важнее золота. Золото унижено вплоть до того, что из него делают ночные горшки (история пошла другим путем, в сторону золотых батонов диктатора). Модная одежда тоже не поощряется: ходи, как все, в гражданской униформе.

Вместе с тем, Мор предугадал важные черты современного общества, выступая скорее как либерал. Он наложил в своей утопии запрет на охоту. Зато поощряется эвтаназия и полная свобода религии. Бога, по мнению Мора, не понять, он превосходит человеческий разум; отсюда можно верить в любого бога, но нельзя быть атеистом. Считать жизнь абсурдом — значит уподобляться зверям. Когда спорят о религии, побеждает самое расхожее представление, связанное с суевериями и обрядоверием, потому что примитивные люди отличаются наибольшим упорством. И еще привет новому времени: в «Утопии» священниками могут быть и женщины. Мор был ревностным католиком, но оказался и здесь ревностным предтечей протестантской этики. При этом священников он одевает в дорогие наряды из птичьих перьев и пуха!

В отношении с соседями Утопия придерживается мирной политики, однако, если соседи не используют землю «по назначению», считается, что ее можно отобрать силой. В этом власти Утопии, кажется, близки современным покорителям Крыма.

Верный мысли, высказанной в книге, что с жизнью надо расставаться легко, поскольку отправляешься не куда-нибудь, а к богу, Мор шутил у эшафота, держался мужественно. Этот урок, может, важнее его книги, но с книгой тоже важно считаться: «Утопия» — манифест социальной мечты, существующий как вечная иллюзия и предостережение.

Оригинал публикации: О ночных горшках из золота и покорении Крыма
Опубликовано 23/02/2016 10:51
http://inosmi.ru/social/20160224/235511604.html

Отредактировано Konstantinys2 (Вс, 12 Ноя 2017 23:40:27)

0

2

Project Syndicate, США

Когда всё рушится
02.04.2016
Анатоль Калетский (Anatole Kaletsky)


Во всем мире сегодня ощущается конец эпохи — это глубокое предчувствие дезинтеграции ранее стабильных обществ. Говоря бессмертными строчками великого стихотворения У. Б. Йейтса «Второе пришествие»:

«Всё рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули анархизма волны…

У добрых сила правоты иссякла,

А злые полностью остервенились…

И что за дикий зверь дождался часа,

Крадётся к Вифлеему, чтоб родиться?

Йейтс написал эти строки в январе 1919 года, два месяца спустя после окончания Первой мировой войны. Он инстинктивно чувствовал, что наступивший мир вскоре сменится ещё большим ужасом.

Почти 50 лет спустя, в 1967 году, американский эссеист Джоан Дидион выбрала заголовок «Подкрадываясь к Вифлеему» для своего сборник статей о социальных проблемах конца 1960-х. В течение 12 месяцев после публикации книги были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди, городские гетто в США взорвались бунтами, а французские студенты начали массовые протесты, которые год спустя привели к отставке президента Шарля де Голля.

К середине 1970-х Америка проиграла Вьетнамскую войну. «Красные бригады», «Подпольные синоптики», Ирландская республиканская армия и итальянские неофашисты устраивали теракты в США и Европе. А импичмент президент Ричарда Никсона превратил западную демократию в посмешище.

Прошло ещё 50 лет, и теперь мир снова преследуют страхи по поводу возможного провала демократии. Можем ли мы вынести какие-то уроки из предыдущих периодов экзистенциальной неуверенности?

В 1920-х и 1930-х годах, также как в конце 1960-х и начале 1970-х (и также как сегодня), недовольство политикой было связано с разочарованием в недееспособности экономической системы. В межвоенный период казалось, что капитализм обречён из-за нестерпимого неравенства, дефляции и массовой безработицы. В 1960-х и 1970-х казалось, что капитализм находится на грани краха по противоположным причинам — инфляция и недовольство налогоплательщиков и деловых кругов политикой перераспределения, проводившейся «большим правительством».

Обращая внимание на цикличность повторяющихся кризисов, я не хочу сказать, что это некий закон природы диктует наступление почти полного краха мирового капитализма каждые 50 или 60 лет. Тем не менее, следует признать, что демократический капитализм является эволюционирующей системой, которая реагирует на кризисы путём радикальной трансформации как экономических отношений, так и политических учреждений.

По этим причинам нам следует воспринимать нынешнюю сумятицу как предсказуемую реакцию на сбой конкретной модели глобального капитализма в 2008 году. Судя по прошлому опыту, его вероятным результатом может стать десятилетие (или больше) переоценки ценностей и нестабильности, что со временем приведёт к установлению нового порядка в политике и экономике.

Так произошло, когда после периода великой инфляции начала 1970-х были избраны Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган и когда после Великой депрессии появился американский «Новый курс» и «дикий зверь» европейского перевооружения. Каждое из этих посткризисных решений сопровождалось изменениями в экономическом мышлении, а также в политике.

Великая депрессия привела к Кейнсианской революции в экономике и «Новому курсу» в политике. Инфляционные кризисы 1960-х и 1970-х спровоцировали монетаристскую контрреволюцию Милтона Фридмана, вдохновившую Тэтчер и Рейгана.

Тем самым, представлялось бы разумным ожидать, что сбой в дерегулированном финансовом капитализме вызовет четвёртую сейсмическую перемену (Капитализм 4.0, как я это назвал в 2010 году) в политическом и экономическом мышлении. Но если глобальный капитализм действительно входит в новую эволюционную фазу, какими будут её возможные характеристики?

Определяющей характеристикой всех сменявшихся этапов развития мирового капитализма было изменение границ между экономикой и политикой. В классическом капитализме XIX века политика и экономика идеализировались как разные сферы деятельности, а взаимодействие между властью и бизнесом ограничивалось (необходимым) повышением налогов для военных авантюр и (пагубной) защитой могущественных корыстных интересов.

Во второй, кейнсианской версии капитализма на рынки смотрели с подозрением, а вмешательство властей в экономику считалось правильным. В третьей фазе, где доминировали Тэтчер и Рейган, подобные идеи сменились на обратные: правительство обычно ошибается, а рынки всегда правы. Четвёртую фазу, возможно, определит осознание того, что и правительство, и рынки могут быть катастрофически неправы.

Подобное признание, что все не правы, может выглядеть парализующим, и это, конечно, отражается в современных политических настроениях. Тем не менее, понимание, что все ошибаются, на самом деле может стать источником силы, потому что оно открывает возможности для улучшений как в экономике, так и в политике.

Если мир является слишком сложным и непредсказуемым как для рынков, так и для правительств, чтобы те могли достичь своих социальных целей, значит, следует разработать новые системы сдержек и противовесов, которые позволяли бы политическими решениями ограничивать экономические побуждения и наоборот. Если мир характеризуется неопределённостью и непредсказуемостью, значит экономические теории докризисного периода — рациональность ожиданий, эффективность рынков, нейтральность денег — должны быть пересмотрены.

Более того, политикам надо провести ревизию большей части той идеологической суперструктуры, которая была воздвигнута на идеях рыночного фундаментализма. Сюда входит не только финансовое дерегулирование, но и независимость центральных банков, разделение монетарной и фискальной политики, а также предположение, что на конкурентных рынках не требуется вмешательство правительства для обеспечения приемлемого распределения доходов, инноваций, необходимой инфраструктуры и общественных благ.

Совершенно очевидно, что новые технологии и интеграция миллиардов новых работников в мировой рынок открывают возможности, которые должны привести к увеличению процветания в предстоящие десятилетия, по сравнению с докризисным периодом. Однако «ответственные» политики во всех странах предупреждают граждан о наступлении периода «новой нормальности», то есть стагнирующего экономического роста. Неудивительно, что избиратели возмущены.

Люди понимают, что у их лидеров имеются мощные экономические инструменты, способные улучшить качество жизни. Деньги можно напечатать и раздать напрямую гражданам. Минимальные зарплаты можно повысить, чтобы сократить неравенство. Правительства могут инвестировать значительно больше в инфраструктуру и в инновации, причём с нулевыми затратами. Банковское регулирование могло бы стимулировать кредитование, а не ограничивать его.

Однако применение таких радикальных мер будет означать отказ от теорий, которые доминировали в экономике с 1980-х годов, а также от тех институциональных механизмов, которые на них основаны, например Маастрихтского договора в Европе. Лишь немногие «ответственные» люди готовы сейчас поспорить с докризисной экономической ортодоксией.

Сигнал, подаваемый нынешним популистским бунтом, заключается в том, что политики должны разорвать свои докризисные учебники и поддержать революцию в экономическом мышлении. А если ответственные политики откажутся, тогда «дикий зверь, который дождался своего часа», сделает это за них.

Анатоль Калетский главный экономист и сопредседатель Gavekal Dragonomics. Он — бывший колумнист газет Times of London, International New York Times и Financial Times, автор книги «Капитализм 4.0, рождение новой экономики», в которой предсказывались многие трансформации мировой экономки после кризиса. Его изданная в 1985 году книга «Цена дефолта» стала влиятельным инструментом для латиноамериканских и азиатских правительств при ведении переговоров о долговых дефолтах и реструктуризации долгов с банками и МВФ.

Оригинал публикации: When Things Fall Apart
Опубликовано 31/03/2016 12:39
http://inosmi.ru/social/20160402/235964125.html

0

3

Aeon Magazine, Великобритания

Западная философия попахивает расизмом
Академическая философия «Запада» игнорирует и пренебрегает культурой мышления Китая, Индии и Африки. Так быть не должно

03.11.2017
Брайан Ван Норден (Bryan Van Norden)



Доминирующая философская традиция так называемого Запада узколоба, скучна, а в чем-то может показаться даже ксенофобской. Я знаю, что выдвигаю довольно серьезные обвинения, но как еще объяснить тот факт, что богатые философские традиции Китая, Индии, Африки и коренных народов обеих Америк игнорируются практически всеми кафедрами философии Европы и англоязычного мира?

Раньше западная философия была более открытой и многонациональной. Первый значимый перевод на один из европейских языков «Лунь Юй» («Аналекты Конфуция», 551-479 гг. до н. э.) был сделан иезуитами, чье учение предполагало близкое знакомство с традициями Аристотеля. Они назвали свой перевод Confucius Sinarum Philosophus, то есть «Конфуций, философ китайцев» (1687).

Одним из величайших западных философов, который с увлечением читал иезуитские рассказы о китайской философии, был Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716). Он был поражен очевидным соответствием между изобретенной им двоичной арифметикой (которая дала математическую основу всем компьютерам) и «И цзин» или «Книгой Перемен», наиболее ранним из китайских философских текстов, который символически представляет структуру Вселенной через последовательности прерывающихся и сплошных линий, по сути нулей и единиц. (В ХХ веке психоаналитик Карл Юнг оказался под столь сильным впечатлением от «И цзин», что написал философское предисловие к ее переводу.) Лейбниц также заявил, что, хотя Запад и имеет преимущество благодаря христианству и превосходит Китай в естественных науках, «они, конечно же, превосходят нас (хотя признаваться в этом позорно) в практической философии, то есть в принципах этики и политики, адаптированных к нынешней жизни и использованию человеком».

Перекликалось с учением Лейбница и название лекции немецкого философа Кристиана Вольфа Oratio de Sinarum Philosophia Practica или «Речь о практической философии китайцев» (1721). По утверждению Вольфа, Конфуций показал, что возможно иметь систему морали, не опирающуюся ни на божественное откровение, ни на естественную религию. Поскольку в лекции предлагалось полностью отделить этику от веры в Бога, она вызвала скандал среди консервативных христиан, которые отстранили Вольфа от выполнения своих обязанностей и выслали из Пруссии. Однако она сделала его героем немецкого Просвещения и помогла занять престижное положение в другом месте. В 1730 году он прочел вторую публичную лекцию De Rege Philosophante et Philosopho Regnante или «О необходимости правителю быть философом», в которой воздал должное китайцам за обращение по важным государственным вопросам к таким философам, как Конфуций и (позже) его последователь Мэн-цзы (IV в. до н. э.).

Китайская философия воспринималась серьезно и во Франции. Одним из ведущих реформаторов при дворе Людовика XV был Франсуа Кенэ (1694-1774). Он столь высоко оценил китайские государственные институты и философию в своей работе «Китайский деспотизм» (1767), что стал известен как «Конфуций Европы». Кенэ был одним из инициаторов концепции невмешательства государства в экономику, а в качестве примера приводил императора-мудреца Шуня, известного за приверженность принципу «у-вэй» (созерцательной пассивности и невмешательства в естественные процессы). Связь между идеологией либеральной экономики и «у-вэй» сохраняется по сей день. В своем послании «О положении страны» в 1988 году президент США Рональд Рейган процитировал строки об «у-вэй» из «Дао дэ цзин», которые истолковал как предостережение против государственного регулирования бизнеса. (Ну, я и не говорил, что все китайские философские идеи хороши.)

Идеи Лейбница, Вольфа и Кенэ иллюстрируют то, что некогда являлось одним из общих представлений европейской философии. Фактически, как отмечает Питер Парк в своей работе «Африка, Азия и история философии: расизм в формировании философского канона» (2014), большинством ученых еще в XVIII веке всерьез воспринималось лишь то, что философия зародилась в Индии, что философия зародилась в Африке, и что в Грецию философия попала именно из Индии и Африки.

Так почему же все изменилось? Как убедительно утверждает Парк, Африка и Азия оказались исключены из философского канона ввиду пересечения двух взаимосвязанных факторов. С одной стороны, сторонники философии Иммануила Канта (1724-1804) сознательно переписали историю философии, дабы показать, что его критический идеализм был кульминацией, к которой более-менее успешно стремились все прежние философские течения.

С другой стороны, европейские интеллектуалы все чаще принимали и систематизировали взгляды расового превосходства белых, согласно которым философия может развиваться только среди представителей белой расы. (Даже блаженного Августина, родившегося в Северной Африке, в европейском искусстве обычно изображают белокожим.) Так что решение об исключении из канона неевропейской философии противоречило тому, во что всегда верили люди, и было основано не на веских аргументах, а на полемических соображениях, включая прокантовский лагерь европейской философии и взгляды на расовую принадлежность — и то и другое научно несостоятельно и гнусно с точки зрения морали.

Общеизвестно, что расистом был и сам Кант. Он относился к расовой принадлежности как к научной категории (коей она не является), соотносил ее со способностью мыслить абстрактно, и — теоретизируя о судьбе рас во время лекций студентам — установил следующий иерархический порядок:

1. «Белая раса обладает всеми талантами и мотивами».

2. «Индусы… имеют высокую степень спокойствия и выглядят философами. Несмотря на это, они весьма склонны к гневу и любви. Таким образом, они могут быть в высшей степени образованы, но только в том, что касается искусства, не науки. Они никогда не достигнут абстрактных понятий. [Кант причисляет китайцев к восточным индусам и утверждает, что они] статичны… ибо их учебники истории доказывают, что в данный момент они знают не больше, чем знали когда-то».

3. «Представители негроидной расы… [полны] эмоций и страсти, веселы, болтливы и тщеславны. Они могут выучиться, но только на слуг, т. е. обучать их можно».

4. «[Коренные] народы Америки необучаемы; ибо им не хватает эмоций и страсти. Они не любознательны, а потому не плодовиты. Говорят они мало… безразличны ко всему и ленивы».

Специалисты в области китайской философии особенно осведомлены о презрении Канта к Конфуцию: «Философии нет на всем Востоке… Конфуций в своих трудах не учит ничему вне нравственной доктрины, предназначенной для правителей… и приводит примеры ранних правителей Китая… Но понятие добродетели и морали никогда в голову китайцам не приходило».

Кант является одним из четырех или пяти наиболее влиятельных философов в западной традиции. Он утверждал, что китайцы, индусы, африканцы и коренные народы Северной и Южной Америки от природы неспособны к философии. А современные западные философы считают отсутствие китайской, индийской, африканской философии или философии коренных американцев само собой разумеющимся. Если это совпадение, то поразительное.

Можно утверждать, что, несмотря на бездоказательность расистских тезисов Канта, вывод его верен, поскольку суть философии заключается в том, чтобы быть частью западного интеллектуального наследия. Данную позицию отстаивает Кайл Пеон в консервативном журнале Weekly Standard. Пеон, который является аспирантом факультета философии Университета Эмори в Грузии, утверждал, что, поскольку слово «философия» имеет греческое происхождение, само понятие относится только к той традиции, что ведет начало от древнегреческих мыслителей. Аналогичная аргументация приводилась и здесь, в Aeon, Николасом Тампио, заявившим, что «начало философии было положено в „Государстве" Платона».

Данные аргументы явно неверны (как отметили Джей Гарфилд, и Эми Олбердинг). Во-первых, если этимология термина определяет культуру субъекта, то алгебры, например, в Европе нет, так как термин этот пришел к нам из арабского. Кроме того, если философия начинается с «Государства» Платона, то Сократ, надо полагать, философом не был. А мои коллеги, которые преподают и пишут книги о «досократиках» вроде Гераклита и Парменида, остаются не у дел.

Пеон и Тампио — лишь двое из множества мыслителей, пытавшихся покончить с неевропейской философиской радицией. Мартин Хайдеггер в своей работе «Что это такое — философия?» (1956) утверждал:

«Часто употребляемое выражение „западноевропейская история" на самом деле есть тавтология. Почему? Потому, что „философия" является греческой в своей сущности, — „греческой" здесь означает: сама сущность философии коренится в том, что она завладела сначала греческим миром, и только им, чтобы развернуть себя в нем».

Аналогичным образом ошеломил своих хозяев (преподавателей философии) Жак Деррида в ходе визита в Китай в 2001 году, объявив, что «в Китае нет философии, одна лишь мысль». В ответ на шоковую реакцию аудитории Деррида стал настаивать на том, что «философия связана с определенной историей, некоторыми языками и древнегреческими открытиями… то есть имеет некую европейскую форму».

В своих суждениях Деррида и Хайдеггер, кажется, восхваляют незападную философию за то, что в ней нет места хитросплетениям западной метафизики. Однако в действительности их комментарии столь же высокомерны, как разговоры о «благородных дикарях», неиспорченных коррупционными влияниями Запада, но именно по этой причине лишеных доступа к высокой культуре.

Философией за рамками англо-европейского канона пренебрегают не только философы так называемой континентальной традиции. Британец Джордж Эдвард Мур (1873-1958) был одним из основоположников аналитической философии, чья традиция стала доминировать в англоязычном мире. Когда индийский философ Су¬ренд¬ра¬натх Дасгупта прочитал доклад об эпистемологии веданты на заседании Аристотелевского общества в Лондоне, Мур сделал одно-единственное замечание: «Считаю в корне неверным все, о чем говорит Дасгупта». Сидевшие в зале британские философы покатились со смеху от сокрушительного «аргумента» Мура против данной философской системы Индии.

Можно было проигнорировать это как шутку между коллегами, но нам следует помнить, что на тот момент индийская философия уже утратила свой прежний статус. Исключительный эффект шутки Мура схож с современными сексистскими шутками в профессиональных кругах.

А случай Юджина Сан Парка демонстрирует узколобость всех интеллектуальных потомков Мура. Будучи студентом кафедры философии в одном из университетов Среднего Запада США, Сан Парк потворствовал более разноплановому подходу к философии, выступая в поддержку найма преподавателей, специализирующихся на китайской или любой другой редкой философии. Он заявляет, что «неоднократно сталкивался с невежеством, а порой и с тонко завуалированным расизмом». Один из преподавателей сказал ему: «Это та интеллектуальная традиция, в рамках которой мы работаем. Не нравится — вас никто не держит». А при попытке сослаться в собственной диссертации на незападную философию, Сан Парку посоветовали «перевестись на факультет религиоведения или любой другой факультет, где поощряются этнографические исследования».

В конце концов, Сан Парк вышел из программы докторантуры и стал кинорежиссером. Сколько других студентов — особенно тех, что могли бы привнести больше разнообразия своей профессии — были вынуждены сойти с дистанции в самом начале или чуть позже, поскольку философия стала не иначе чем святилищем достижений белых мужчин?

Некоторые философы могут (нехотя) признавать факт наличия философии в Китае или Индии, но с оговоркой, что с европейской они не идут ни в какое сравнение. Большинство современных западных интеллектуалов увиливают от разговоров на данную тему. Покойный судья Антонин Скалия был исключением, рассказав однажды в интервью о том, что на самом деле на уме у многих людей. Он назвал учение Конфуция «мистическими афоризмами китайского печенья с предсказаниями».

Всем, кто утверждает, что философии вне англо-европейской традиции нет, или признает ее наличие, но считает не особенно значимой, я задаю следующие вопросы. Почему вы думаете, что доводы моистов в вопросе оправдания правительственной власти не являются философией? Как вы понимаете прием Мэн-цзы по доведению до абсурда утверждения о том, что человеческая природа сводится к желанию есть и заниматься сексом? Почему вы игнорируете приведенную в «Чжуан-цзы» версию безграничного спора о скептицизме? Что вы думаете о сформулированном в трактате «Хань-Фэй-цзы» аргументе относительно необходимости создания таких политических институтов, которые не зависели бы от добродетели политических представителей? Что вы думаете о суждении (Гуйфэна) Цзун-ми относительно обязательности психического отражения реальности, ввиду необъяснимости возникновения сознания из не являющейся сознательной материи? Почему вы считаете «Диалоги Платона» философскими, но игнорируете при этом диалог Фацзана, в котором он отстаивает и отвечает на возражения против заявлений о том, что людей определяет их отношение к другим? Что вы думаете о рассуждениях Вана Янмина относительно невозможности познать, что правильно, а что — нет? Считаете ли вы убедительным стремление Дай Чжэня создать естественную основу для этики в рамках возможности обобщения наших естественных мотивов? Что вы думаете о критике Канта со стороны Моу Цзунсаня или утверждениях Лю Шаоци о несогласованности марксизма в случае отсутствия в нем теории индивидуальной этической трансформации? Какую формулировку суждений о равенстве женщин вы предпочитаете: данную Вималакирти-сутра, приверженцем неоконфуцианской традиции Ли Чжи или марксистом Ли Дачжао? Разумеется, те, кто считают китайскую философию иррациональной, никогда и не слышали ни об одной из этих идей, поскольку не утруждают себя знакомством с китайской философией и невежественно игнорируют ее.

Печальная реальность заключается в том, что суждения Канта, Хайдеггера, Деррида, Мура, Скалия и профессоров, с которыми столкнулся Сан Парк, являются проявлениями того, что Эдвард Саид окрестил «ориентализмом» в своей одноименной книге 1979 года: мнения о единообразии всего, что находится между Египтом и Японией и противопоставления этого западной идеологии: «Восточный человек иррационален, развращен, ребячлив, он «другой», тогда как европеец рационален, добродетелен, зрел, «нормален». Находящимся под влиянием ориентализма нет необходимости читать китайские (или другие неевропейские) трактаты и серьезно относиться к приводящимся в них суждениям: «„Восточные люди" для всякой практической нужды были платонической сущностью, которую любой ориенталист (или восточный правитель) мог исследовать, понять и предъявить». И эта сущность гарантирует, что идеи китайских, индийских, ближневосточных или других неевропейских мыслителей являются в лучшем случае странными, а в худшем — бессмысленными.

Читатели данной статьи могут оказаться разочарованы тем, что в своих примерах (как положительных, так и отрицательных) я делаю акцент именно на китайской философии. Причина проста: ее я знаю лучше любой другой незападной традиции. Быть сторонником изучения большего количества философских направлений вне англо-европейской тенденции не означает призывать к тому, чтобы в равной степени овладеть каждым из них. Однако не следует забывать, что китайская традиция является лишь одной из игнорируемых (по большей части) философий, включая африканскую, индийскую и философию коренных американцев. Я хоть и не обладаю экспертными знаниями ни в одном из данных направлений, но знаю о них достаточно, чтобы признать их право на распространение своих идей.

Просто прочтите «Очерк об африканской философской мысли» (1987) Кваме Гиеки, работу Квази Виреду «Философия и африканская культура» (1980), «Философию в классической Индии» (2001) Джонардона Ганери, книгу Марка Сидеритса «Буддизм как философия» (2007), «Философию ацтеков» (2014) Джеймса Маффи или сочинения Кайла Уайта из Мичиганского государственного университета. Основными кафедрами игнорируются также многие формы философии, имеющие глубокую зависимость от греко-римской традиции (а, следовательно, их без труда можно включить в учебную программу), включая афроамериканскую, христианскую, феминистскую, исламскую, еврейскую, латиноамериканскую и философию ЛГБТИ. Изучение любого из этих направлений в рамках учебной программы стало бы положительным шагом на пути к большему многообразию.

Я не говорю, что основная англо-европейская философия плоха, а все остальные нужны и полезны. Некоторые люди поддаются такому культурному манихейству, но я не из их числа. Моя цель — расширить философию, устраняя барьеры, а не ограничивать ее возведением новых. Для этого нужно быть более верным идеалам, мотивирующим наилучшую философию в каждой культуре. Когда древнего философа Диогена спросили, откуда он прибыл, он гордо назвал себя гражданином мира. Современная западная философия это ощущение утратила. Для интеллектуального роста, привлечения как можно более разнообразного студенческого контингента и сохранения культурной значимости философия должна вернуться к первоначальным идеалам, свободным от национальных предрассудков.

Брайан Ван Норден — профессор философии нью-йоркского колледжа Вассара и приглашенный профессор Уханьского университета в Китае. Его последняя книга называется «Возврат философии. Мультикультурный манифест» (2017), предисловие написано Джеем Гарфилдом.

http://inosmi.ru/social/20171103/240668911.html
Оригинал публикации: Western philosophy is racist
Опубликовано 31/10/2017

0

4

MIT News, США

Россия берет реванш: внешние угрозы и реакции режима

12.11.2017
Кит А. Дарден (Keith A. Darden)



После распада Советского Союза Россия развивается в атмосфере американского господства и стремления США распространять демократию по всему миру. Могли ли эти условия вызвать у России ощущение исходящей от Запада угрозы и, как следствие, авторитарную реакцию?

После бомбардировок Югославии странами НАТО в 1999 году российская элита начала видеть в Соединенных Штатах отчетливую угрозу — мощную державу, которая свергает неугодные режимы, используя общественные организации, этнические группы и прочие проявления плюрализма в других странах в качестве «пятой колонны».

С каждым новым кризисом российско-американских отношений — в Украине в 2004-м и в 2014 годах, в Грузии в 2008 году — российское руководство усиливало контроль над обществом, прессой и государственными структурами. В результате стремление США распространять демократию путем применения силы привело в России к прямо противоположному эффекту.

Руководители страны стремились сбалансировать угрозу, которая, как им казалось, исходила от США. Для этого они укрепляли боеспособность и расширяли возможности разведывательных структур, что позволило России вмешиваться в дела других стран; кроме того, они все сильнее «закручивали гайки» внутри страны, чтобы иностранные государства не смогли воспользоваться зачатками плюрализма в самой России, возникшими после краха советского режима.

Чтобы поместить реакцию России в более широкий контекст, можно вспомнить труды историка и дипломата Эдварда Х. Карра. В 1930-е годы он писал, что универсальные ценности удобны для тех государств, которые стремятся к мировой гегемонии, поскольку ими можно оправдать вторжение и вмешательство во внутренние дела других стран — что в принципе под силу только самым могущественным державам. В свою очередь, отмечал историк, идеологическая реакция развивающихся стран обусловлена их более слабым положением.

********************************

В первое десятилетие после распада Советского Союза путеводной звездой для России и большей части Евразии стал Запад. Постоянно твердя об «особом пути» России, российские элиты тем не менее жаждали инвестиций, модернизации и интеграции в международные институты и либеральный экономический порядок, созданный США и европейскими государствами и компаниями, которые занимали в этой системе главенствующие позиции. Российские элиты измеряли прогресс стандартами западных стран и институтов, а успехом считали доступ к рынкам и влияние в европейских и американских организациях. Конечно, альтернативы западному либерализму, в особенности либеральной демократии, тоже привлекали их интерес, но основной стандарт оставался неизменным.

Сейчас дела обстоят совершенно иначе. Последние десять лет мы наблюдаем, как Россия целенаправленно отдаляется от западных (американских) ценностей, институтов, правил и норм, а также отказывается от сотрудничества, которое ожидалось от нее в международных вопросах, — причем в последние три года процесс ускорился. Это создает угрозу по всем направлениям и без того крайне неустойчивых взаимоотношений России с США и Европой. Внутри страны мы видим ужесточение контроля над обществом и неуклонное сокращение политической конкуренции; усиливаются националистические и консервативные тенденции в идеологии и риторике.

Связан ли геополитический разворот России, все сильнее удаляющейся от Запада, с ее отходом от либерализма внутри страны? Взаимосвязь между политическим режимом в России и ее международными отношениями если и обсуждается, то, как правило, в том смысле, что оппозиционный курс внешней политики России определяется ее недемократическими внутренней политикой и политэкономией. Какие бы причины ни приводили ученые — будь то экономический фактор, связанный с низкоурожайной почвой, или идеологический, связанный с панславизмом или идеями коммунистической революции, — в конце концов все сводится к тому, что сущностной особенностью России является стремление к экспансии и демонстрации собственной мощи за пределами страны. Современные авторы часто отмечают, что российская элита, стоящая во главе недемократического (клептократического, фашистского) режима, стремится отвлечь внимание собственных граждан военными победами и воображаемыми внешними угрозами для того, чтобы удержать власть. Иными словами, Путин вступает в войну за границей, чтобы добиться легитимности на родине.

Эти аргументы привычны и воспринимаются почти как нечто само собой разумеющееся. Гораздо меньше внимания, однако, уделяется обратному тезису: что современный российский режим отчасти является продуктом международной обстановки, сложившейся после окончания холодной войны, когда он, собственно, и формировался. А в том, как именно строился мировой порядок в тот период, российские элиты, справедливо или нет, видели угрозу существованию своей страны.

В течение 25 лет, отделяющих нас от завершения холодной войны, Россия развивалась на фоне беспрецедентной мощи США. Мощь необязательно предполагает угрозу; но странам, за редким исключением, свойственно воспринимать превосходящую силу как угрозу. В последние 25 лет, и особенно после бомбардировок Югославии силами НАТО в 1999 году, Россия начала видеть в мощи и влиянии Соединенных Штатов многоплановую угрозу со стороны Запада. К 2016 году в России укоренилось мнение, что США — это главная военная сила в мире, лидер военного альянса, который неумолимо приближается к российским границам и использует военные и финансовые рычаги, чтобы свергнуть конкурирующие режимы или просочиться в них. Эта точка зрения выражается в официальных заявлениях, государственных СМИ и политических кругах. Россия налагает ограничения на гражданское общество, неправительственные организации, помощь иностранных организаций, СМИ и контролирует стратегические экономические активы. Все это — важные отличительные черты авторитарного режима. Однако эти действия оправдываются необходимостью создать противовес внешней угрозе со стороны Запада. Даже если допустить, что подобные страхи в действительности не вполне обоснованы, — может быть, те, кто принимает решения в России, в самом деле чувствуют опасность, исходящую извне, и именно поэтому принимают те или иные решения, ужесточающие контроль внутри страны? Можно ли предположить, что Россия была бы сейчас другой, более демократической, если бы международная обстановка была иной?

У этих вопросов нет окончательных ответов, потому что нельзя вырвать Россию из международного контекста и посмотреть, как бы складывался российский режим в других условиях. Но в этом-то и дело. Мы не можем считать, что международная обстановка, в которой находилась Россия, никак не влияла на изменения внутри страны. Также мы не должны думать, что международные отношения не скажутся на развитии ситуации внутри России в будущем. Рассматривая последовательность конфликтных ситуаций в международных отношениях, возникавших на протяжении двух последних десятилетий, а также поворот России к авторитаризму, в этой работе я пытаюсь разобраться, возможно ли, что мы имеем дело с порочным кругом, в котором внешние угрозы приводят к ужесточению порядков внутри страны и наоборот. В итоге в России постоянно усиливаются недемократические, реакционные тенденции — и в том, что касается взаимоотношений с США, и в отношениях с собственными гражданами.

Мы обычно не думаем о господстве США как об источнике возникновения недемократических режимов. В последнее десятилетие исследователи, изучающие роль международной обстановки в формировании внутренних политических режимов как в мире в целом, так и в посткоммунистической Европе в частности, неизменно приходят к выводу, что западное влияние способствует демократизации. Эти авторы утверждают, что (либеральные) международные и региональные организации содействуют демократизации следующими способами: путем социализации элит; используя фактор экономических преимуществ, которые дает членство в международных соглашениях, для того, чтобы влиять на политические режимы потенциальных участников; укрепляя связи, которые ставят недемократические режимы в зависимость от экономики и политики демократических государств. Многие исследователи изучают долгосрочное влияние международных программ по поддержке демократии, а также формирование общественных организаций и СМИ, которые создают основу для демократизации. Также их интересует двустороннее влияние «взаимосвязей» и «рычагов» между соседними государствами и союзниками. Другие исследуют, как межгосударственные активистские сети влияют на мобилизацию с целью демократических изменений, возникающую в ответ на фальсификации на выборах. Международное демократическое сообщество стремится «ассимилировать» государства путем социализации, поддержки и межнациональных сетей и связей. В работах, посвященных международному демократизирующему влиянию, нет недостатка.

Однако все эти работы отличает отчетливо благосклонный или либеральный взгляд на международную обстановку и природу международного влияния. Влияние извне предстает как исключительно «благоприятное»: внешние политические актеры всегда помогают обществу избавиться от оков недемократического правительства, а международное воздействие способствует демократии. Это отчасти справедливый, но весьма ограниченный взгляд на роль международных факторов в формировании политических режимов. И, что немаловажно, подобный взгляд на международные отношения едва ли можно встретить в Москве или Пекине. Он не принимает в расчет ни роль внешних угроз и беспокойства по поводу национальной безопасности и территориального суверенитета, ни то, как конфликтные геополитические отношения между государствами отражаются на их внутреннем развитии.

Это важные упущения. Ученые предшествующей эпохи, занимавшиеся общественными науками, указывали на связь между внешними угрозами и внутренними свободами, или «конституцией» государств. Отто Хинце, военный историк, современник Макса Вебера, писал, что, обращая внимание исключительно на внутренние источники политических режимов, мы, «по сути, вырываем каждое отдельно взятое государство из контекста, в котором оно формировалось; мы рассматриваем государство в изоляции, само по себе, не задаваясь вопросом, существует ли связь между его отличительными особенностями и его отношениями с окружающим миром». В соответствии с реалистической школой международных отношений «окружающий мир», влияющий на развитие режима, рассматривался как угроза. Природа и степень этой угрозы определялись географическим положением и близостью к другим источникам силы. Считалось, что соседи не социализируют страны напрямую; в рамках реалистической школы «конституции» стран — это ответ или реакция на уровень безопасности, который определяется их окружением. На государства влияют не «ценности» соседей, а экзистенциальная конкуренция с ними. Политолог Гарольд Лассуэлл считал, что высокий уровень внешней и военной угрозы порождает недемократические «гарнизонные государства». Немногочисленные современные работы, посвященные влиянию внешних угроз на формирование политических режимов, приходят к выводу, что внешние угрозы и межгосударственные конфликты оказывают отрицательное воздействие на развитие демократии.

Чтобы оценить роль внешней угрозы, полезно взглянуть на реальное соотношение сил и на восприятие угроз в России. В какой международной обстановке Россия существует последние 25 лет? США крайне активны, доминируют в военном плане и постоянно увеличивают свое присутствие на границах России. В первый срок Путина на посту президента, с 2000 по 2005 год, военные расходы США увеличились с $415 до $610 млрд и превысили 40% от мировых. Следуя инициативам, исходящим из США, НАТО устойчиво расширялось. В 1999 году к альянсу присоединились Польша, Чехия и Венгрия; в 2004 году — Словакия, Словения, Румыния, Болгария и страны Балтии — Эстония, Латвия и Литва; в 2009-ом — Хорватия и Албания. Альянс ясно давал понять, что готов принять новых участников; таким образом, возросла вероятность того, что территории, ранее входившие в состав Советского Союза, станут частью архитектуры безопасности НАТО. В 2008 году на саммите в Бухаресте альянс открыто заявил, что Грузия и Украина «станут членами НАТО».

Рост военных расходов США, усиление их относительной военной мощи и расширение альянса сопровождались изменениями в американской доктрине. Международная демократизация и права человека были объявлены важнейшим приоритетом национальной безопасности, а вмешательство во внутренние дела других государств получило в доктрине прямое одобрение. Эти изменения поддержали обе партии. Политика «силового либерализма», которую администрация Клинтона проводила на Балканах, и расширение НАТО соответствовали им не менее, чем вторжение в Ирак при Буше. Но наиболее четко они были сформулированы во второй инаугурационной речи Джорджа Буша-младшего в 2005 году:

«Происходящие события и здравый смысл приводят нас к единственному выводу: существование свободы в нашей стране все сильнее зависит от процветания свободы в других странах. Чтобы надеяться на мир в нашем мире, нужно распространять свободу по всей земле. Сегодня насущные интересы Америки совпадают с нашими базовыми принципами…. Распространение этих идеалов — это миссия, благодаря которой возникла наша нация. Это благородное достижение наших отцов. Теперь же это становится насущной необходимостью для нашей системы безопасности и требованием эпохи. Поэтому политика Соединенных Штатов заключается в стремлении поддержать развитие демократических движений и институтов во всех странах и культурах. Наша конечная цель — покончить с тиранией в нашем мире».
Если чувство угрозы возникает из соотношения намерений и возможностей, нужно очень страстно верить в благие намерения США, чтобы после холодной войны не считать Америку угрозой. Прошлый опыт не дает оснований российским элитам верить в благожелательность Запада. В заявленной политике вмешательства «во все страны и культуры» они увидели не благие либеральные намерения, а предлог для использования и экспансии американской силы. В глазах российского правительства в последние 25 лет угроза, исходящая от американского господства, становилась все более явной. Косово в 1999 году. Ирак в 2003-м. Украина в 2004-м. Грузия в 2008-м. Ливия в 2011-м. Украина в 2014-м. Каждый кризис укреплял картину мира элиты, в которой Америка — с ее мощью и готовностью вторгаться в другие страны — воспринималась как источник опасности.

Каково было воздействие либерального американского господства на Россию? Некоторые предполагали, что крушение одного полюса двуполярной системы положит конец противостоянию, или, по меньшей мере, альтернативным нормативным принципам. Майкл Макфол утверждал, что в «монополярном» мире, который возник после распада СССР, отсутствие конкурентного давления вкупе с тем, что демократический капитализм оказался единственной моделью развития, означало, что США больше не опасаются революционной смены режима. Другие государства более не в состоянии оказывать помощь авторитарным режимам, которые подавляют народное сопротивление в своей стране. Под влиянием международной обстановки политические режимы будут сдвигаться в сторону демократии. Иными словами, в мире, где есть только один нормативный полюс и центр силы, не остается иной возможности, кроме как перейти на сторону сильного.
Россия, разумеется, поступила наоборот. В ответ на наращивание и неоднократное применение американской военной силы за пределами границ США Россия увеличила расходы на вооружение и начала серьезную реформу вооруженных сил. В результате в России появилась гораздо более эффективная и менее коррумпированная армия. В первый президентский срок Путина реформа носила ограниченный характер и был значительно увеличен военный бюджет, хотя доля военных расходов в ВВП и в бюджетных расходах в целом сохранялась примерно на одном уровне: около 4% и 10-11%, соответственно. Однако после российско-грузинского кризиса 2008 года правительство начало серию реформ под руководством министра обороны Анатолия Сердюкова. Армия перешла от модели массовой мобилизации с большим офицерским корпусом к более эффективной мобильной модели, опиравшейся в большой степени на хорошо экипированных и обученных профессиональных военнослужащих. Расходы выросли, а личный состав сократился. Базовая модель российской армии подверглась трансформации. Внезапные проверки и тренировки боеготовности стали нормой. Россия вкладывала большие средства в производство танков и самолетов нового поколения и целенаправленно осуществляла перевооружение частей и подразделений современной военной техникой. Ядерное оружие по-прежнему оставалось для России надежным ответом в случае возникновения угрозы существованию государства. Но одновременно в стране были созданы хорошо подготовленные мобильные силы специального назначения, способные осуществить быстрое и незаметное развертывание и ответить на угрозу применения обычных вооружений. Кроме того, правительство усилило давление на инакомыслие внутри страны.

В какой степени ужесточение политического режима связано с тем, что упомянутые выше кризисы усиливали у России ощущение внешней угрозы? Многие исследователи полагают, что российские лидеры намеренно создают представление, будто сложившаяся в мире обстановка таит в себе угрозы для России, и используют этот образ для упрочения собственного закрытого и коррумпированного режима. Россию нередко называют клептократией. Но власть, занятая преимущественно личным обогащением, не должна тратить больше десяти процентов государственного бюджета на военные расходы, тем более выделять значительные средства на проведение регулярных учений, направленных на реальное повышение боеготовности. Клептократы — правители, которых интересует только собственное обогащение, как Януковича в Украине или Мобуту в Конго, — кладут деньги к себе в карман, отчего все функции режима атрофируются, кроме тех, что необходимы для политического выживания самого клептократа. Если бы российское правительство раздувало внешнюю угрозу только для того, чтобы остаться у руля, оно бы не тратило реальные деньги на оборону. Государственные расходы заставляют прийти к выводу, что официальные заявления о внешней угрозе — не просто пропаганда для внутреннего потребления.

Как было сказано выше, у нас нет возможности заглянуть в параллельную вселенную, где США слабее и не стремятся насаждать демократию с помощью военной силы. Однако мы можем лучше разобраться в ситуации, если проанализируем, когда и в какой последовательности в России происходили изменения режима. Если верно, что внешняя угроза побуждает к ограничениям свобод внутри страны, то за активными действиями США и НАТО должно следовать ужесточение режима в России. После каждого нового кризиса такого рода Россия должна последовательно отгораживаться от международного либерального порядка, вкладывая средства в силовые структуры и усиливая авторитарный контроль внутри страны. Реакция российского руководства может быть описана как своего рода «консервативный реализм»: стремление России уравновесить влияние и господство США в мире проявляется в ужесточении политического контроля в стране и использовании силы за ее пределами.

Судя по официальным документам, посвященным проблемам безопасности, — например, Концепции внешней политики Российской Федерации и Концепции национальной безопасности Российской Федерации, — кардинальный поворот в восприятии угрозы в России произошел во время наступательных военных операций НАТО в Косово. До этого в официальной правительственной оценке безопасности не указывалось, что США и их господствующее положение представляют угрозу для России. Расширение НАТО, начавшееся в середине 90-х, в России встретили с неудовольствием, однако само по себе оно, по-видимому, не было воспринято как угроза территориальной целостности страны. В 1997 году, после того, как Польшу, Венгрию и Чехию пригласили в Североатлантический альянс, ни НАТО, ни США не фигурировали в списке угроз, перечисленных в российской доктрине безопасности. Внешние военные угрозы вообще едва удостоились упоминания. Даже первые в истории масштабные военные действия НАТО — наступательная операция в Боснии против сил боснийских сербов — получили одобрение Совбеза ООН. Со времен Горбачева США в России не считали враждебным государством; и хотя расширение НАТО и применение силы вызвали в России определенное беспокойство, это все-таки не привело к кардинальному пересмотру отношения к Америке.

Все изменилось после Косова. Восприятие полностью трансформировалось после бомбардировок Югославии силами НАТО в 1999 году. Они показали, что альянс может быть и будет использован для наступательных операций за пределами национальных территорий для вмешательства во внутренние дела суверенных государств без одобрения ООН. Российские лидеры немедленно ощутили потенциальную угрозу. Объединение усилий внешних военных сил (США и НАТО) и внутренней оппозиции («Армии освобождения Косова») с целью свержения правительства страны стало восприниматься как новый способ ведения войны и «формирования однополярного мира». В Концепции национальной безопасности Российской Федерации от октября 1999 года — первой после войны в Косово — было указано, что международное влияние на внутреннюю политику России является угрозой национальной безопасности. Отмечалось, что усиление контроля внутри страны стратегически необходимо для того, чтобы не допустить подрыва внутренней безопасности России извне. В асимметричном мире, где доминирует Запад, мысль о том, что внешние силы могут использовать внутреннюю оппозицию для свержения режима, вызвала у некоторых лидеров порочное желание ограничить или полностью искоренить в своей стране плюрализм — неотъемлемый элемент демократического правления. Селест Уолландер (впоследствии, при президенте Обаме, Уолландер возглавила отдел России и Центральной Азии в Совете национальной безопасности США), которая внимательно следила за российской политикой в сфере безопасности, отмечала в начале 2000 года, что «многие российские аналитики считают, что взаимное недоверие в отношениях [между США и Россией] приближается к уровню холодной войны».

Вскоре после бомбардировок Югославии силами НАТО весной 1999 года в России наметился поворот к авторитаризму. В качестве своего преемника Ельцин избрал бывшего офицера КГБ; Кремль укрепил вертикаль власти и вторгся в Чечню, чтобы восстановить контроль федерального правительства над этой территорией и таким образом исключить возможность вмешательства Запада для поддержки сепаратистского движения внутри России, как это произошло в Косово. В первый президентский срок Путин резко расширил сферу государственного контроля. Ключевые телеканалы перешли во владение государственных корпораций и банков. В свою очередь, главами госкорпораций и банков стали люди из близкого окружения Путина, как правило, силовики. Произошла ренационализация природных ресурсов, контроль над которыми отошел людям, связанным с Путиным отношениями личной преданности. Те, в чьих руках находилась крупная собственность, либо присягнули на верность режиму (Михаил Фридман, Владимир Потанин, Вагит Алекперов), либо были лишены этой собственности (Михаил Ходорковский, Владимир Гусинский, Борис Березовский). Иностранных инвесторов вытеснили из ключевых отраслей. Было введено новое административное деление России в соответствии с расположением военных округов и отменены выборы губернаторов.

Все эти изменения привели к ухудшению в отношениях России с США. Американские президенты критиковали действия России. Это лишь укрепляло Россию во мнении, что, поскольку США занимают господствующее положение и с готовностью вмешиваются во внутригосударственные дела других стран, любые движения, которые могут оказаться в оппозиции к правящему режиму — будь то этнические/сепаратистские, либеральные или гуманитарные, — это потенциальная «пятая колонна», которую может использовать могущественный внешний враг. Озабоченное внимание США к тому, что происходит внутри России, укрепляло убежденность российского руководства, что для противостояния внешней угрозе необходим внутренний контроль.

Вторжение Штатов в Ирак и цветные революции стали дополнительным свидетельством того, что господство США представляет угрозу нового типа, и усугубили негативную тенденцию в отношениях между Россией и Америкой. Особенно значимыми были цветные революции в Югославии (2000), Грузии (2003) и Украине (2004). В этих случаях, как и в случаях с «Армией освобождения Косова», в России воспринимали оппозицию не как народное движение за свободу и демократию, а как организованную сеть прозападных агентов, которую США использовали для свержения недружественных лидеров. Даже когда участие американского правительства в этих революциях не было очевидно, среди российских элит преобладало мнение, что Штаты приложили к ним руку, а под «курсом на свободу» скрывается стратегия США по свержению неугодных режимов. Утверждения о наличии связей между западной поддержкой и внутренней оппозицией не вполне безосновательны. Политологи Стивен Левицки и Лукан Вэй указывают на организационные связи Запада с местным бизнесом и неправительственными организациями как на ключевой фактор, влияющий на демократизацию страны. Как отмечал Макфол по поводу Украины, внешняя помощь США и Европы «в значительной степени способствовала деятельности общественных организаций, что помогло активизировать явку и затем отстоять результаты голосования», а «одно из наиболее влиятельных изданий, "Украинская Правда", практически полностью финансировалось из-за границы». Транснациональные сети обучали активистов и организовывали внешнюю помощь. Поддержка НПО, СМИ и наблюдение за ходом выборов стали для США неотъемлемым элементом международной помощи и деятельности по продвижению демократии в мире.

После Оранжевой революции в Украине в российских доктринах безопасности появились формулировки, отражающие новый негативный сдвиг в восприятии США и их влияния на внутригосударственные дела. Для борьбы с однополярным господством Америки нужно было уже не просто укреплять боеспособность, чтобы уравновесить Штаты. Теперь ставилась задача ограничить американский «курс на свободу», в глазах России — инструмент, позволяющий США распространять свою власть и вмешиваться в дела других стран путем «гибридной войны». С начала 2000-х Кремль заявлял, что США распространяют свое влияние посредством внедрения и подрывной деятельности против недружественных правительств; что в своем бесконечном стремлении к власти Штаты используют национальное и международное законодательство в собственных интересах; и что сегодняшний мировой порядок во многом представляет собой механизм для осуществления американских замыслов и упрочения американского влияния. Смена режима приравнивалась к подчинению Америке. Внешние актеры, способствующие внедрению новых норм, и связанные с ними местные гражданские организации считались передовым отрядом американских сил. К январю 2005 года российские государственные СМИ открыто заявляли, что против России теперь ведется новая холодная война, в арсенале которой «политические провокации, осуществляемые с помощью спецопераций, информационная война и политическая дестабилизация, а также захват власти специально подготовленными меньшинствами… в результате бархатных, васильковых, оранжевых и прочих революций».

Утверждение о наличии связей между США и внутренней оппозицией — независимо от того, существовали ли они в действительности, — также негативно повлияло на режим. Выступая в Госдуме в мае 2005 года, глава ФСБ Николай Патрушев говорил, что иностранные разведывательные службы используют неправительственные организации, чтобы внедриться в российское общество, и «под прикрытием реализации в регионах России гуманитарных и образовательных программ ими осуществляется лоббирование интересов определенных стран и сбор информации закрытого характера по широкому спектру проблем».

После «оранжевой революции» в Украине в 2004 году российское правительство ввело новые законодательные ограничения на деятельность НКО, ужесточило контроль над иностранными программами помощи, а также приняло ряд мер, ограничивающих свободу СМИ, деятельность международных правозащитных организаций и наблюдателей за ходом выборов. Путин открыто заявил, что закон, ограничивающий деятельность НКО, «призван оградить от вмешательства иностранных государств во внутриполитическую жизнь Российской Федерации».

Сразу после цветных революций был принят целый ряд мер, которые с полным основанием можно считать непосредственным ответом на эти события: был усилен контроль над обществом, в официальной пропаганде громче зазвучали националистические мотивы и были созданы квазигражданские организации националистического толка.

Когда в 2011-2012 годах в России вспыхнули массовые протесты, американское правительство выразило открытую поддержку этим акциям. Выступая в Литве, госсекретарь Хиллари Клинтон заявила, что «россияне, как и все остальные, заслуживают того, чтобы их мнение было услышано, а голоса подсчитаны». На это российское правительство ответило выдворением из страны Агентства США по международному развитию (USAID). Кроме того, был принят закон, обязывающий организации, получающие финансирование из-за рубежа, регистрироваться в качестве «иностранных агентов»; введены новые ограничения на участие в протестных акциях; а в государственной риторике вновь и вновь звучали заявления о влиянии внешних сил на внутриполитическую ситуацию в России. «Закручиванию гаек» предшествовали слова Путина о том, что оппозиционные лидеры «услышали сигнал и при поддержке Госдепа США начали активную работу… Мы все здесь взрослые люди и понимаем, что часть организаторов действует по известному сценарию, перед ними стоят узкокорыстные политические цели».

Страх перед цветными революциями, которые, как полагали российские власти, получают иностранное финансирование и одобрение извне, побудил Россию организовать эффективное противодействие с помощью авторитарных стратегий, доктрин и идей. Внешняя поддержка демократии привела к ужесточению режима.

С началом кризиса на Украине в 2014 году российский режим стал еще более закрытым, а враждебность в российско-американских отношениях резко усилилась. Ощущение угрозы в Москве явно усугубилось, когда правительство Януковича было неконституционным образом изгнано, а власть захватила проамериканская, пронатовская, антироссийская коалиция. Кремль отреагировал рядом внутриполитических, военных и идеологических мер, призванных восстановить равновесие. В качестве военного ответа модернизированная в предшествующие годы российская армия быстро аннексировала Крым и поспешила на помощь восточно-украинским сепаратистам. К маю 2014 года в российской концепции безопасности цветные революции как форма гибридной войны, которую ведет Америка, были названы основной внешней угрозой. Новые законы еще больше ограничили присутствие иностранных донорских организаций и снизили допустимую долю иностранной собственности в СМИ до двадцати процентов. В результате сменила владельцев газета «Ведомости» — один из последних относительно независимых источников новостей. Пропаганда клеймила оппозиционеров «пятой колонной» на службе у Запада. Госдума приняла закон, разрешающий ФСБ применять огнестрельное оружие при значительном скоплении людей. А Кремль создал Национальную гвардию, подчиняющуюся непосредственно президенту.

Конечно, не каждый шаг России, уводящий ее от формальной демократии, объясняется внешними обстоятельствами. Борис Ельцин стрелял по российскому парламенту и протолкнул сверхпрезидентскую конституцию на референдуме в 1993 году — эти действия не имеют никакой очевидной связи с международными факторами. Ограничение деятельности политических партий также нельзя объяснить реакцией на внешние факторы, поскольку никакие политические партии не получали иностранной поддержки. Более того, иногда ужесточение режима — например, отмена губернаторских выборов или установление контроля над гражданскими организациями — было связано с терактами и сепаратистскими движениями, которые определенно должны были обострить ощущение угрозы, исходящей изнутри страны. После трагедии «Норд-Оста» в октябре 2002 года был принят ряд антитеррористических законов, ограничивающих освещение чрезвычайных ситуаций в СМИ, а НТВ — последний независимый федеральный телеканал — фактически перешел в руки государства. После теракта в Беслане в 2004 году — больше чем за месяц до начала Оранжевой революции в Украине — Госдума отменила выборы губернаторов. Но заявления российских властей и явные попытки воспрепятствовать иностранному влиянию путем усиления контроля в стране демонстрируют, что даже эти внутриполитические проблемы рассматривались исключительно через призму международной угрозы и конкуренции.

Не все страны реагировали на господствующее положение США попытками создать ему противовес или ужесточить авторитарный контроль; не все были в состоянии это сделать. Реакцией Германии и других членов НАТО стало сокращение их собственных военных расходов — тем самым они добровольно пошли на то, чтобы снизить способность противостоять внешним угрозам. Они всячески приветствовали американскую мощь и видели в ней опору, а не угрозу своей безопасности.

Но в представлении России, у которой за плечами был советский опыт, картина мира выглядела совершенно иначе, и авиаудары стран НАТО по Югославии полностью ей соответствовали. Российская элита издавна считала внутреннюю оппозицию агентом внешних сил. В 1947 году Джордж Кеннан писал: «В 1924 году Сталин, в частности, обосновывал сохранение органов подавления, под которыми среди прочих он подразумевал армию и секретную полицию, тем, что, до тех пор пока существует капиталистическое окружение, сохраняется опасность интервенции со всеми вытекающими из нее последствиями». С тех пор, в полном соответствии с этой теорией, всю внутреннюю оппозицию в России последовательно представляли агентами иностранных реакционных сил, враждебных Советской власти.

Возможно, подобная реакция России на рост американской мощи не была неизбежной. Но она определенно оказалась созвучна советской риторике времен холодной войны об угрозе проникновения врага в страну.

Чтобы поместить реакцию России в более широкий контекст, можно вспомнить труды историка и дипломата Эдварда Х. Карра. Он говорил о факторе соотношения сил, лежащем в основе нормативных обязательств в международных вопросах. Работая в 1930-е годы, но рассматривая в своем исследовании идеологии доминирующих государств в предшествующие периоды, историк отмечал, что интернационализм и универсализм — это идеологии держав, стремящихся к мировому господству, к гегемонии. Карр считал, что универсальные ценности удобны именно могущественным государствам, поскольку ими можно оправдать вторжение и вмешательство во внутренние дела других стран — что в принципе под силу только самым сильным державам. «К международной солидарности и мировому единству, — пишет Карр, — призывают те доминирующие государства, которые надеются осуществлять контроль над объединенным миром». В свою очередь, отмечает историк, идеологическая реакция развивающихся стран обусловлена их более слабым положением. «Страны, стремящиеся попасть в доминантную группу, естественным образом противопоставляют национализм интернационализму государств, обладающих контролем». Универсализм, как либеральный, так и коммунистический, — это идеология доминирующих стран. Государства, набирающие или, напротив, теряющие силу, обращаются к национализму и партикуляризму.

Развитие России после окончания холодной войны происходило в условиях американского господства. В арсенале США были военная мощь, сети активистов, поддерживающих демократические выборы в других странах, а также открыто провозглашаемая цель распространения демократии путем смены режимов. На примере антилиберализма в России и Китае мы можем наблюдать парадоксальный эффект уникального статуса США как наиболее мощной доминирующей державы: извращение доминирующих норм в целях защиты. В государствах, у которых достаточно сил, чтобы оказать противодействие, и где исторически внутренний плюрализм рассматривался как источник внешней угрозы, сопротивление американскому доминированию приводит к антилиберализму, что, в свою очередь, сказывается на формировании внутриполитических институтов. Печально, что господство либерально-демократических государств в мире не обязательно приводит к постепенному распространению демократии и нормативной ассимиляции недемократических развивающихся стран. Но это не должно удивлять. Вполне естественно, что первой реакцией на «силовой» либерализм становится попытка оказать ему сопротивление.

Именно это мы видим на примере России. Ответом на либерально-демократический универсализм и американское господство стали наращивание военной мощи, репрессивный разворот внутри страны и консервативный антидемократический национализм. Опасаясь США и их вмешательства в свои внутренние дела, российские власти последовательно ужесточали политический контроль над государством и обществом. В свою очередь, это ухудшало отношения со Штатами. В этом смысле репрессивный режим в России нельзя объяснять исключительно внутренними причинами. Отчасти он сформировался в результате реакции на мировой порядок, в котором США заняли доминирующее положение, а также на продвижение демократии по всему миру. Либеральный универсализм все чаще опирался на применение силы. Он явно становился все более «американским» — Америка обеспечивала поддержку этого курса и его правовые основания; с расширением НАТО и цветными революциями он все ближе подступал к российским границам. И по мере того, как это происходило, Россия становилась не более свободной, а более закрытой. В результате конфликта с Западом по поводу Украины и последовавших за ним санкций внешняя угроза усилилась — и Россия стала еще более закрытой, усугубились националистические тенденции, внутренняя политика стала более репрессивной. Господство США и их стремление распространять демократию вызвало у России парадоксальную, но едва ли неожиданную реакцию: недемократический режим ужесточился, а национализм и антилиберализм укрепились как в сфере идей, так и на практике. Будь российско-американские отношения менее напряженными, возможно, Россия сейчас была бы совсем другой, более демократической. А более демократическая Россия, в свою очередь, вероятно, смогла бы выстроить более дружественные отношения со Штатами.

Это не значит, что в конфликтных отношениях России с Западом или ее авторитарном развороте в том или ином смысле «виновато» какое-то конкретное американское правительство или американский президент. В период после окончания холодной войны не было никаких серьезных оснований для того, чтобы главенствующее положение или демократические институты США подверглись изменениям.

Возможно, американских ценностей в сочетании с американским господством самих по себе хватило для осложнения российско-американских отношений. Но ужесточение внутреннего контроля после каждого международного кризиса в отношениях с Западом, начиная с Косово, говорит о том, что в случае с Россией союз либеральных идеалов и силы — особенно военной — оказался пагубным.

Вероятно, случай России не уникален и указывает на необходимость более глубокого изучения отношений между государственной мощью и идеями, а также между господством США и эффективностью распространения демократии. Поскольку самое сильное государство в мире практикует «силовой» либерализм, возникают опасения, что свобода будет использована как предлог для вмешательства во внутренние дела других стран. Дело продвижения демократии по всему миру — поддержка СМИ, общественных организаций и академической среды, то есть тех сообществ, члены которых склонны разделять ценности другого, более сильного государства, — парадоксальным образом может привести к репрессиям и росту национализма или, как минимум, подорвать собственные, внутренние источники демократизации государства. Сила, в особенности военная, может свести на нет способность страны распространять свои идеи. Демократические ценности, возможно, сами по себе истинны, но когда они звучат из уст самого могущественного государства за всю историю человечества, эта истина вполне может показаться ложью.


http://inosmi.ru/longread/20171112/240740431.html
Оригинал публикации: Russian Revanche: External Threats & Regime Reactions
Опубликовано ноябрь 2017

0

5

Михаил Хазин: фашизм стал реальной европейской ценностью

15.12.2017 10:51

Известный политолог, экономист, аналитик и публицист Михаил Хазин прокомментировал на своем личном сайте в Сети статью писателя Михаила Веллера о кризисе политической системы ЕС и крахе современных европейских ценностей.

Хазин обратил внимание, что Михаил Веллер поднял вопрос кризиса политической системы Европы и затронул ряд проблем западного общества. По мнению политолога, писатель вскрыл проблематику конфликта истеблишмента и народа, обнаружил «новые европейские ценности», представленные в виде геноцида на религиозной и национальной почве,  а также предложил вернуться к концлагерям, варфоломеевским ночам и еврейским погромам. Примечательно, что необходимая для этого почва в Европе уже имеется и вопрос лишь в том, что станет «триггером» для запуска разрушительных процессов, считает Хазин. Эксперт подчеркнул, что писатель затронул важные темы, однако не рассказал, почему фашизм, радикализм и национализм являются нормой для Европы.

Политолог объяснил, почему Европу могут ожидать варфоломеевские ночи и погромы. Хазин напомнил, что демократия – власть демократов, а либерализм – финансистов. На политическом поле эта ось представлена в виде противостояния либерализма и консерватизма. При этом между двумя течениями существуют базовые и совсем не случайные противоречия. Так, господство финансистов базируется на неконтролируемой обществом эмиссии, что традиционалисты не приветствуют. И чем традиционнее и консервативней обществе, тем сильнее в нем не терпят представителей экономических элит.

Чтобы направить ситуацию в свое русло, финансисты пытаются либерализовать общество. Однако процесс сдерживался существованием института семьи, который обеспечивал стабильность социума. И это устраивало некоторое время экономические элиты, так как стабильное общество не порождало бонапартизм, который реализуется в ограблении финансистов. Такое положение дел элиты терпели до начала «рейганомики», пока не обнаружили возможность создания массового «среднего» класса. В этом случае институт семьи стал не нужен, а экономические элиты принялись его разрушать. А потому появились гей-парады, ювенальная юстиция и однополые семьи – это появившаяся после 1981 года альтернатива социальной стабильности.

Однако в итоге это привело к кризису европейской системы, так как «средний» класс и начавшийся экономический кризис требовали решения сразу двух масштабных проблем.  Во-первых, нужно было найти «черную» рабочую силу. Во-вторых, необходимо было придумать пугало для «среднего» класса.  Все усугублялось тем, что прибывающие в ЕС мигранты (в том числе мусульмане), будучи приверженцами жесткого традиционализма, не могли адаптироваться к западному обществу.

Но позже проблема стала еще больше, так как всем стало понятно, что при текущем масштабе кризиса не удастся сохранить «средний» класс и нужна новая альтернатива. А так как правящий класс не хочет ничем делиться, то остается три способа навести порядок – национализм, (фашизм), религиозный экстремизм и коммунизм.

В завершение Хазин подчеркнул, что сегодня для Европы реальной ценностью является фашизм и Веллер не зря говорит о нем, как о способе разрешения имеющегося конфликта в ЕС. Однако эксперт полагает, что есть и другой, более привлекательный выход – коммунизм. А потому: «Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма!», заключил политолог.

Автор: Григорий Павлодубов ...

Источник: https://politexpert.net/81917-mikhail-k … tobzor.net

0


Вы здесь » Россия - Запад » ОБЩИЕ ТЕНДЕНЦИИ И ОСОБЕННОСТИ » Идеи западной философии: утопия, марксизм, фашизм, либерализм...