Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Ходынка 1896

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Том, у меня вопрос тут возник: а сколько всего человек погибло на Ходынке? Официально - 1389, но ведь эти цифры могут быть существенно занижены, так?

0

2

rps написал(а):

сколько всего человек погибло на Ходынке? Официально - 1389, но ведь эти цифры могут быть существенно занижены, так?

Пашенька, специально не занималась этим вопросом.

Пишут так, еще покалеченных 900.

Но реально должно быть больше, по сути события.

0

3

Как думаешь, к чему обратиться с этим вопросом? Есть Гиляровский В.А., он, на сколько я понимаю, оказался единственным репортёром во время событий. Может, у него есть какие-то воспоминания или статьи в газетах того времени?
Или, лучше смотреть в научных статьях?

0

4

rps написал(а):

Или, лучше смотреть в научных статьях?

Конечно! Только там.)))

0

5

Короче, вот что я пока смог найти.
1. Большая часть исследований ссылается на материал репортажа В.А. Гиляровского, о котором я писал выше. Он был в этой толпе, видел давку и трупы и сам едва не погиб там. Этот репортаж (весьма небольшой, кстати), опубликован в книге-сборнике его репортажей: Гиляровский, В. А. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. Том II // М:ПОЛИГРАФРЕСУРСЫ, 1999. Доступ к книге есть по ссылке: Lib.ru/Классика.
2. Есть "записки" Покровской З.В., курсистки московской фельдшерской школы в 1896-1897 гг, где ей описана похоронная процессия жертв Ходынской катастрофы и реакция на неё Москвичей. Опубликовано это как Елпатьевский, А.В. «Я хотела просветить их головы вновь найденной правдой» из записок курсистки Московской фельдшерской школы З.В. Покровской. 1896-1897 гг. // Оттечественные архивы, 2010, № 1, С. 69-78. Доступ так же имеется, например вот: Полит.ру.

Поскольку материала много, этими двумя источниками всё явно не ограничивается, предлагаю создать отдельную тему и собрать туда воспоминания или исследование по этой проблеме. Если это нужно, скажи, где сделать тему. Или, как вариант, можно опубликовать полные произведения, не вырезая из них отдельные фрагменты.

Я сделаю так, как скажешь.

0

6

rps написал(а):

1. Большая часть исследований ссылается на материал репортажа В.А. Гиляровского,

rps написал(а):

2. Есть "записки" Покровской З.В., курсистки

Надо искать исследования архивов, а не художественные описания.)))

0

7

rps написал(а):

предлагаю создать отдельную тему и собрать туда воспоминания или исследование по этой проблеме.

:yep:
Сделано.)))

0

8

Ходы́нка, Ходынская катастрофа — массовая давка, происшедшая ранним утром 18 (30) мая 1896 года на Ходынском поле (северо-западная часть Москвы, начало современного Ленинградского проспекта) на окраине Москвы в дни торжеств по случаю коронации 14 (26) мая императора Николая II

Служившее учебным плацем для войск московского гарнизона, Ходынское поле ранее неоднократно использовалось для народных гуляний. По его периметру были построены временные «театры», эстрады, балаганы, лавки, в том числе — 20 деревянных бараков для бесплатной раздачи 30 000 ведер пива и 10 000 ведер мёда и 150 ларьков для раздачи бесплатных сувениров, «царских гостинцев» — 400 000 подарочных кульков, в которых были:

памятная коронационная эмалированная кружка с вензелями Их Величеств, высота 102 мм,

фунтовая сайка из крупитчатой муки, изготовленная «Поставщиком двора Его Императорского Величества» булочником Д. И. Филипповым,

полфунта колбасы (~200 г),

вяземский пряник с гербом в 1/3 фунта, https://d2mpxrrcad19ou.cloudfront.net/item_images/406384/8684950_fullsize.jpg

мешочек с 3/4 фунта сластей (6 золотников карамели, 12 золотников грецких орехов, 12 золотников простых орехов, 6 золотников кедровых орехов, 18 золотников александровских рожков, 6 золотников винных ягод, 3 золотника изюма, 9 золотников чернослива),

бумажный мешок для сластей с изображениями Николая II и Александры Федоровны,

весь сувенир (кроме сайки) завязывался в яркий ситцевый платок, выполненный на Прохоровской мануфактуре, на котором были напечатаны с одной стороны вид Кремля и Москва-реки, с другой стороны — портреты императорской четы.http://ic.pics.livejournal.com/kapuchin/11418467/1049548/1049548_original.jpg

Помимо этого, устроители гуляний предполагали разбрасывать в толпе жетоны с памятной надписью.

Начало гуляния было назначено на 10 часов утра 18 мая, но уже с вечера 17 (29) мая на поле стали прибывать со всей Москвы и окрестностей люди (зачастую семьями), привлечённые слухами о подарках и раздаче ценных монет.

В 5 часов утра 18 мая на Ходынском поле в общей сложности насчитывалось не менее 500 тысяч человек.
Когда по толпе прокатился слух, что буфетчики раздают подарки среди «своих», и потому на всех подарков не хватит, народ ринулся к временным деревянным строениям. 1800 полицейских, специально отряженных для соблюдения порядка во время празднеств, не смогли сдержать натиск толпы. Подкрепление прибыло лишь к следующему утру.
Раздатчики, понимая, что народ может снести их лавки и ларьки, стали бросать кульки с едой прямо в толпу, что лишь усилило сутолоку.

О случившемся доложили великому князю Сергею Александровичу и императору Николаю II. Место катастрофы было убрано и очищено от всех следов разыгравшейся драмы, программа празднования продолжалась. На Ходынском поле оркестр под управлением известного дирижёра В. И. Сафонова играл концерт, к 14 часам прибыл император Николай II, встреченный громовым «ура» и пением Народного гимна.

Празднества по случаю коронации продолжились вечером в Кремлёвском дворце, а затем балом на приёме у французского посла. Многие ожидали, что если бал не будет отменён, то, по крайней мере, состоится без государя. По словам Сергея Александровича, хотя Николаю II и советовали не приезжать на бал, царь высказался, что хотя Ходынская катастрофа — это величайшее несчастье, однако не должно омрачать праздника коронации. По другой версии, окружение уговорило царя посетить бал во французском посольстве из-за внешнеполитических соображений.

0

9

Константин  Бальмонт


НАШ ЦАРЬ

Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима,
Наш царь — кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно.

Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь-висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, — час расплаты ждет.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

1907

0

10

Владимир Алексеевич Гиляровский (26 ноября 1855 — 1 октября 1935) — русский писатель, журналист, бытописатель Москвы. В 1896 году во время народного гулянья по случаю коронации императора Николая II был очевидцем катастрофы на Ходынском поле, где чудом остался жив. Репортаж об этой трагедии был им опубликован через день после происшествия. Этой темы Гиляровский коснулся и в своих «Воспоминаниях».


КАТАСТРОФА НА ХОДЫНСКОМ ПОЛЕ

 
Причину катастрофы выяснит следствие, которое уже начато и ведется. Пока же я ограничусь описанием всего виденного мной и теми достоверными сведениями, которые мне удалось получить от очевидцев. Начинаю с описания местности, где произошла катастрофа. Неудачное расположение буфетов для раздачи кружек и угощений безусловно увеличило количество жертв. Они построены так: шагах в ста от шоссе, по направлению к Ваганьковскому кладбищу, тянется их цепь, по временам разрываясь более или менее длительными интервалами. Десятки буфетов соединены одной крышей, имея между собой полторааршинный суживающийся в середине проход, так как предполагалось пропускать народ на гулянье со стороны Москвы именно через эти проходы, вручив каждому из гуляющих узелок с угощением. Параллельно буфетам, со стороны Москвы, т. е. откуда ожидался народ, тянется сначала от шоссе глубокая, с обрывистыми краями и аршинным валом, канава, переходящая против первых буфетов в широкий, сажень до 30, ров,-- бывший карьер, где брали песок и глину. Ров, глубиной местами около двух сажен, имеет крутые, обрывистые берега и изрыт массой иногда очень глубоких ям. Он тянется на протяжении более полуверсты, как раз вдоль буфетов, и перед буфетами имеет во все свое протяжение площадку, шириной от 20 до 30 шагов. На ней-то и предполагалось, по-видимому, установить народ для вручения ему узелков и для пропуска вовнутрь поля. Однако вышло не так: народу набралась масса, и тысячная доля его не поместилась на площадке. Раздачу предполагали производить с 10 часов утра 18 мая, а народ начал собираться еще накануне, 17-го, чуть не с полудня, ночью же потянул отовсюду, из Москвы, с фабрик и из деревень, положительно запруживая улицы, прилегающие к заставам Тверской, Пресненской и Бутырской. К полуночи громадная площадь, во многих местах изрытая ямами, начиная от буфетов, на всем их протяжении, до здания водокачки и уцелевшего выставочного павильона, представляла из себя не то бивуак, не то ярмарку. На более гладких местах, подальше от гулянья, стояли телеги приехавших из деревень и телеги торговцев с закусками и квасом. Кое-где были разложены костры. С рассветом бивуак начал оживать, двигаться. Народные толпы все прибывали массами. Все старались занять места поближе к буфетам. Немногие успели занять узкую гладкую полосу около самих буфетных палаток, а остальные переполнили громадный 30-саженный ров, представлявшийся живым, колыхавшимся морем, а также ближайший к Москве берег рва и высокий вал. К трем часам все стояли на занятых ими местах, все более и более стесняемые наплывавшими народными массами. К пяти часам сборище народа достигло крайней степени,-- полагаю, что не менее нескольких сотен тысяч людей. Масса сковалась. Нельзя было пошевелить рукой, нельзя было двинуться. Прижатые во рве к обоим высоким берегам не имели возможности пошевелиться. Ров был набит битком, и головы народа, слившиеся в сплошную массу, не представляли ровной поверхности, а углублялись и возвышались, сообразно дну рва, усеянного ямами. Давка была страшная. Со многими делалось дурно, некоторые теряли сознание, не имея возможности выбраться или даже упасть: лишенные чувств, с закрытыми глазами, сжатые, как в тисках, они колыхались вместе с массой. Так продолжалось около часа. Слышались крики о помощи, стоны сдавленных. Детей -- подростков толпа кое-как высаживала кверху и по головам позволяла им ползти в ту или другую сторону, и некоторым удалось выбраться на простор, хотя не всегда невредимо. Двоих таких подростков караульные солдаты пронесли в большой No 1 театр (одно из специально построенных антрепренером Форкатти зданий для увеселительных зрелищ), где находился г. Форкатти и доктора Анриков и Рамм.
   Так, в 12 часов ночи принесли в бесчувственном состоянии девушку лет 16, а около трех часов доставили мальчика, который, благодаря попечению докторов, только к полудню второго дня пришел в себя и рассказал, что его сдавили в толпе и потом выбросили наружу. Далее он не помнил ничего. Редким удавалось вырваться из толпы на поле. После пяти часов уже очень многие в толпе лишились чувств, сдавленные со всех сторон. А над миллионной толпой начал подниматься пар, похожий на болотный туман. Это шло испарение от этой массы, и скоро белой дымкой окутало толпу, особенно внизу во рву, настолько сильно, что сверху, с вала, местами была видна только эта дымка, скрывающая людей. Около 6 часов в толпе чаще и чаще стали раздаваться стоны и крики о спасении. Наконец, около нескольких средних палаток стало заметно волнение. Это толпа требовала у заведовавших буфетами артельщиков выдачи угощений. В двух-трех средних балаганах артельщики действительно стали раздавать узлы, между тем как в остальных раздача не производилась. У первых палаток крикнули "раздают", и огромная толпа хлынула влево, к тем буфетам, где раздавали. Страшные, душу раздирающие стоны и вопли огласили воздух... Напершая сзади толпа обрушила тысячи людей в ров, стоявшие в ямах были затоптаны... Несколько десятков казаков и часовые, охранявшие буфеты, были смяты и оттиснуты в поле, а пробравшиеся ранее в поле с противоположной стороны лезли за узлами, не пропуская входивших снаружи, и напиравшая толпа прижимала людей к буфетам и давила. Это продолжалось не более десяти мучительнейших минут... Стоны были слышны и возбуждали ужас даже на скаковом кругу, где в это время происходили еще работы.
   Толпа быстро отхлынула назад, а с шести часов большинство уже шло к домам, и от Ходынского поля, запруживая улицы Москвы, целый день двигался народ. На самом гулянье не осталось и одной пятой доли того, что было утром. Многие, впрочем, возвращались, чтобы разыскать погибших родных. Явились власти. Груды тел начали разбирать, отделяя мертвых от живых. Более 500 раненых отвезли в больницы и приемные покои; трупы были вынуты из ям и разложены кругом палаток на громадном пространстве. Изуродованные, посиневшие, в платье разорванном и промокшем насквозь, они были ужасны. Стоны и причитания родственников, разыскавших своих, не поддавались описанию... По русскому обычаю народ бросал на грудь умерших деньги на погребение... А тем временем все подъезжали военные и пожарные фуры и отвозили десятками трупы в город. Приемные покои и больницы переполнились ранеными. Часовни при полицейских домах и больницах и сараи -- трупами. Весь день шла уборка. Между прочим, 28 тел нашли в колодезе, который оказался во рву, против средних буфетов. Колодезь этот глубокий, сделанный опрокинутой воронкой, обложенный внутри деревом, был закрыт досками, которые не выдержали напора толпы. В числе попавших в колодец один спасен был живым. Кроме этого, трупы находили и на поле, довольно далеко от места катастрофы. Это раненые, успевшие сгоряча уйти, падали и умирали. Всю ночь на воскресенье возили тела отовсюду на Ваганьковское кладбище. Более тысячи лежало там, на лугу в шестом разряде кладбища. Я был там около 6 часов утра. Навстречу, по шоссе, везли белые гробы с покойниками. Это тела, отпущенные родственникам для погребения. На самом кладбище масса народа.

Гиляровский, В. А. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. Том II // М:ПОЛИГРАФРЕСУРСЫ, 1999.

0

11

Зоя Васильевна Покровская (1876-1964), в девичестве Гусева. Мемуары писала для своих потомков в 1940-х гг. Они были расшифрованы в начале 1990-х гг. В четырех тетрадях, карандашом, трудным для прочтения почерком, со множеством поправок и сокращений, описаны ее детство, учеба в гимназии в Вязьме и Саратове, обучение в Москве на фельдшерских курсах, арест и участие в революционном движении, тюрьма, ссылка.
З.В. Покровская подробно описывает демонстрацию студентов от Московского университета к Ваганьковскому кладбищу в связи с поминовением жертв Ходынки в ноябре 1896 г. Не точно прочитанный текст и недописанные окончания слов заключены в квадратные скобки.


И вот толпы учащейся молодежи вышли из университета и направ[ились] к кладбищу. По дороге к ним присоедин [ялись] учащиеся других заведений: немало было из Высш[его] технич[еского] уч[илища] (теперь ВТУ), из Петровско-Разумовской, курсистки разных курсов, рабочих не так много. Хотя мы немало ночей провели, печатая на гектографе обращ[ения] студентов к рабочим с приглаш[ением] принять участие в Ходын[ской] демонстр[ации], не всякий рабочий решался в будни прин[ять] участие в чисто полит[ической] демонст[рации]. Все же демонстрация получ[илась] грандиозная - вся Никитская до Кудринки (ныне площадь Восстания) была запружена народом. Двигались медленно, с пением революционных песен: "Марсельеза", "Вы жертвою пали", "Байкал" и пр. Часам к 4-м добрал[ись] до кладбища, стояли кругом него (мы не попали на само кладб[ище]) долго. Студенты искали священ[ника], кот[орый] согласился бы отслужить панихиду и, как мне помнится, так и не нашли. Тогда начали произносить речи студенты и революционеры. Полиции собралось много, арестовали одного оратора, когда он отбился от толпы.
Затем толпа в том же порядке, не расходясь (за малым исключением), двинулись обратно к университету. Полиция и казаки все время бездействовали, и только недалеко от Моховой из переулков и от Манежа на толпу набросил[ись] казаки - въехали в толпу и лошадьми, и нагайками начали не разбегавшихся загонять в Манеж.

Елпатьевский, А.В. «Я хотела просветить их головы вновь найденной правдой» из записок курсистки Московской фельдшерской школы З.В. Покровской. 1896-1897 гг. // Оттечественные архивы, 2010, № 1, С. 69-78.

0

12

Граф Сергей Юльевич Витте (17 июня 1849 — 28 февраля 1915) — русский государственный деятель, министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892—1903), председатель Комитета министров (1903—06), председатель Совета министров (1905—06). В половине 1900-х — начале 1910-х работал над воспоминаниями, носящими сугубо личный, без использования документов, характер. В 1923 году русский текст «Воспоминаний» вышел в РСФСР, издание выполнено как научное и снабжено подробным алфавитным указателем.


Коронация. Ходынка

Я не стану говорить о всех празднествах, которые были в Москве по случаю коронации и которые традиционно повторяются при всяком таком высокоторжественном, особо исключительном событии — всё это делается почти по установленному церемониалу; остановлюсь несколько еще на событии весьма печальном, весьма грустном, которое тогда произошло и которое, конечно, в церемониал не входило, я говорю о так называемой «Ходынке».
Обыкновенно после коронации делается громадное гулянье для народа, причем народу этому выдаются от государя различные подарки, большей частью и даже почти исключительно съедобные, т.е. народ кормится, угощается от имени государя императора. Затем, на этой громадной площади, находящейся вне Москвы, но сейчас же около самого города, для народа делаются всевозможные увеселения; обыкновенно и государь приезжает посмотреть, как веселится и угощается его народ.
В тот день, когда все должны были приехать туда, должен был приехать к полудню и государь, между прочим, выслушать концерт, в котором по программе предполагалось участие громаднейшего оркестра под управлением известного дирижера Сафонова; оркестр этот должен был сыграть особую кантату, которая была сочинена по случаю коронации; с утра же началось угощение народа. Так вот, едучи туда, садясь в экипаж, я вдруг узнаю, что на Ходынском поле, где должно происходить народное гулянье, утром произошла катастрофа, произошла страшная давка народа, причем было убито и искалечено около двух тысяч человек.
В таком настроении я поехал на Ходынское поле, в таком настроении приехали, конечно, и все остальные лица, которые должны были присутствовать на этом торжестве. Меня мучил прежде всего вопрос: как же поступят со всеми искалеченными людьми, как поступят со всеми этими трупами убитых людей, успеют ли поразвозить по больницам тех, которые еще не умерли, а трупы свезти в какое-нибудь такое место, где бы они не находились на виду у всего остального веселящегося народа, государя, всех его иностранных гостей и всей тысячной свиты. Затем у меня являлся вопрос: не последует ли приказ государя, чтобы это веселое торжество по случаю происшедшего несчастья обратить в торжество печальное и вместо слушания песен и концертов выслушать на поле торжественное богослужение?
Когда я приехал на место, то уже ничего особенного не заметил, как будто никакой особой катастрофы и не произошло, потому что с утра успели всё убрать, и никаких видимых следов катастрофы не было; ничто не бросалось в глаза, а где могли быть какие-нибудь признаки катастрофы, всё это было замаскировано и сглажено.
Но, конечно, все приезжающие (для этого случая была устроена громадная беседка для приезжающих) чувствовали и понимали, что произошло большое несчастье, и находились под этим настроением.
Подъехал и экипаж Ли Хун-чжана с его свитой. Когда Ли Хун-чжан вошел в беседку и я подошел к нему, он обратился ко мне через переводчика (так как Ли Хунчжан, кроме китайского языка, никакого другого не знал, то поэтому всегда приходилось вести с ним беседы через переводчика) со следующим вопросом:
— Правда ли, что произошла такая большая катастрофа и что есть около двух тысяч убитых и искалеченных?
Так как, по-видимому, Ли Хун-чжан знал уже все подробности, то я ему нехотя ответил, что да, действительно, такое несчастье произошло.
На это Ли Хун-чжан задал мне такой вопрос:
— Скажите, пожалуйста, неужели об этом несчастье всё будет подробно доложено государю?
Я сказал, что не подлежит никакому сомнению, что это будет доложено, и я даже убежден, что это было доложено немедленно после того, когда эта катастрофа случилась.
Тогда Ли Хун-чжан помахал головой и сказал мне:
— Ну, у вас государственные деятели неопытные; вот когда я был генерал-губернатором Печелийской области, то у меня была чума и поумирали десятки тысяч людей, а я всегда писал богдыхану, что у нас благополучно, и когда меня спрашивали, нет ли у вас каких-нибудь болезней, я отвечал: никаких болезней нет, что все население находится в самом нормальном порядке.
Кончив эту фразу, Ли Хун-чжан как бы поставил точку и затем обратился ко мне с вопросом:
— Ну, скажите, пожалуйста, для чего я буду огорчать богдыхана сообщением, что у меня умирают люди? Если бы я был сановником вашего государя, я, конечно, всё от него скрыл бы. Для чего его бедного огорчать?
После этого замечания я подумал: ну, все-таки мы ушли далее Китая.
Вскоре приехали великие князья и государь император, и, к моему удивлению, празднества не были отменены, а продолжались по программе: так, массою музыкантов был исполнен концерт под управлением известного дирижера Сафонова; вообще всё имело место, как будто бы никакой катастрофы и не было. Только на лице государя можно было заметить некоторую грусть и болезненное выражение лица. Мне представляется, что если бы государь был тогда предоставлен собственному влечению, то, по всей вероятности, он отменил бы эти празднества и вместо них совершил бы на поле торжественное богослужение. Но, по-видимому, государю дали дурные советы и не нужно было быть особенно прозорливым, чтобы понять, что советы эти исходили от московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича, женатого на сестре императрицы. Великий князь Сергей Александрович в это время и, можно сказать, до самой своей смерти, был один из самых близких и влиятельных лиц при государе императоре.
Несмотря на то что решено было случившуюся ужасную катастрофу как бы не признавать, с нею не считаться, тем не менее весьма естественно катастрофа эта вызвала совершенно особое настроение по всей Москве и по обыкновению породила наверху борьбу придворных партий и целую массу интриг.
На вопрос о том, каким образом могла произойти такая катастрофа и кто за нее ответствен, сейчас же получили ответ: что катастрофа произошла от полной нераспорядительности, а между тем никого ответственного.
В то время обер-полицмейстером в Москве был полковник Власовский; этот Власовский ранее был полицмейстером в одном из прибалтийских городов, кажется, в Риге, и был рекомендован великому князю, как человек весьма энергичный и ничем не стесняющийся, следовательно, такой человек, который может водворить в Москве должный порядок. До Власовского обер-полицмейстером Москвы был генерал Козлов, человек, правда, весьма порядочный, но по натуре своей не «полицейский» человек.
Власовский же (как я с ним познакомился) действительно принадлежит к числу таких людей, которых достаточно видеть и поговорить с ними минут десять, чтобы усмотреть, что он представляет собой такого рода тип, который на русском языке называется «хамом». Всё свое свободное время этот человек проводил в ресторанах и в кутежах. По натуре Власовский человек хитрый и пронырливый, вообще же он имеет вид хама-держиморды; он внедрил и укрепил в московской полиции начала общего взяточничества; с наружной же стороны, действительно, он как будто бы держал в Москве порядок. Кроме того, он был очень удобный человек, потому что весь двор великого князя Сергея Александровича, конечно, обращался с ним не как с господином, а как с хамом, и он исполнял всевозможные поручения этой великокняжеской дворни.
И вот этот обер-полицмейстер заявил, что, в сущности говоря, на Ходынском поле всем распоряжалось и всё это народное гулянье и угощенье устраивало министерство двора, а полиция, собственно, никакого там на самом поле касательства не имела, что всё это было делом министерства двора, а вот всё, что касалось местности около поля и до поля, это всё касалось его, касалось полиции; там же никаких историй, никаких катастроф не было, там всё было в порядке. Произошла же эта катастрофа, при которой столько людей было убито и побито, от того, что на все эти угощения государя народ набросился и начал друг друга давить и, таким образом, было задавлено две тысячи людей, в числе их множество женщин и детей.
С другой стороны, министерство двора, а именно уполномоченные от министерства двора заявили, что действительно они распоряжались раздачей всех гостинцев народу и вообще всеми увеселениями, но не брали на себя установления полицейского порядка на самом поле, что дело это лежало на обязанности московской полиции и что если произошло нарушение порядка, то в этом не они виноваты, а виновата исключительно полиция.
Затем московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович, начал, конечно, поддерживать свою полицию. И если бы, собственно, московским генерал-губернатором был не великий князь, а кто-нибудь другой, то, разумеется, первым ответственным лицом за ходынскую катастрофу был бы московский генерал-губернатор, а затем и министр двора граф Воронцов-Дашков.
Граф Воронцов-Дашков был министром двора еще при покойном императоре Александре III и по своему положению имел в глазах молодого императора особый авторитет; он также защищал всех своих чинов, утверждая, что они здесь ни при чем, что вся вина лежит на московском управлении и прежде всего на генерал-губернаторе.
Так вот на этой почве разногласия и пошла, как говорится, писать губерния. Наверху высшие сановники начали делиться на партии: одна партия — за графа Воронцова-Дашкова, за министра двора, который, как известно, пользовался особым благоволением матери императора, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая в то время имела еще очень большое влияние на государя. Поэтому одна партия утверждала, что здесь министерство двора ни при чем, что виновата исключительно в катастрофе московская полиция, а другие почли более для себя выгодным пристать к партии великого князя Сергея Александровича и потому утверждали, что великий князь и его полиция тут ни при чем, а вся вина падает исключительно на чинов министерства двора.
В то время, впрочем, многие сановники находились в недоумении, на какую сторону стать: на сторону ли московского генерал-губернатора или на сторону министра двора, так как они еще себе не отдали ясного отчета, кто будет иметь более влияния на императора: вдовствующая ли императрица-мать или великий князь Сергей Александрович, женатый на сестре молодой императрицы.
В конце концов расследование было поручено министру юстиции того времени Николаю Валериановичу Муравьеву. Этот министр юстиции сделал расследование, которое составляет отдельный маленький том, ныне секретный, имеющийся, между прочим, и в моем архиве. Муравьев всю эту историю, всю катастрофу, как она произошла, описывает с полной точностью. Но вот насчет виновности — он эти вопросы обходит или же его объяснения являются крайне субъективными, так как сам Н.В.Муравьев сделался министром юстиции по протекции великого князя Сергея Александровича; ранее он был прокурором московской судебной палаты и близким человеком к Сергею Александровичу.
Назначение Н.В.Муравьева производить расследование понималось в Москве как преобладающее влияние великого князя Сергея Александровича. Но влияние это, по-видимому, продолжалось недолго, потому что явилось другое влияние, преобладающее, влияние министра двора; влияние это понималось как влияние императрицы Марии Федоровны. Ввиду этого было поручено произвести новое расследование бывшему министру юстиции, весьма почтенному и достойнейшему человеку, который был на коронации обер-церемонимейстером [назначенным специально для коронации], а именно графу Палену.
Расследования графа Палена я не читал; его заключения мне официально неизвестны, но я несколько раз слышал от графа, что он нашел, что была виновата главным образом московская полиция и вообще управление Москвою, а не министр двора, т.е., иначе говоря, граф Пален винил московского генерал-губернатора.
Причем, когда он еще был в Москве и следствие еще не кончилось, немедленно после катастрофы граф Пален имел неосторожность сказать во дворце, что вся беда заключается в том, что великим князьям поручаются ответственные должности и что там, где великие князья занимают ответственную должность, всегда происходит или какая-нибудь беда, или крайний беспорядок. Вследствие этого против графа Палена пошли все великие князья.
Мне известно, что граф Пален представил по поводу своего расследования подробный доклад государю, и мне известно, что на этом докладе государь написал резолюцию (хотя мне эту резолюцию передавал граф Пален, но я ее не помню). Мне известно, что доклад этот с резолюцией государя, которая графа Палена опечалила, находится у него в архиве, в его деревне около Митавы. [Вариант: «Его величество соизволил написать самую лестную резолюцию на доклад графа Палена, но через несколько дней приехал из Москвы великий князь Сергей Александрович, и дело было совершенно перерешено».]
В конце концов во всей этой истории, при которой погибло и пострадало около двух тысяч русских людей, оказался виновен один только человек, а именно оберполицмейстер Власовский, который и был уволен со службы.
Таким образом, все это дело было заглушено, но, конечно, оно надолго останется в летописях русской истории.
После этого граф Пален некоторое время был как будто бы в тени, но государь к нему не изменил своего настроения и потом через некоторое время начал к нему относиться так же благоволительно, как он относился к нему прежде, как относится и теперь.
Но никогда с тех пор графу Палену никакого деятельного поручения даваемо не было, впрочем, это можно объяснить и тем, что граф Пален — человек весьма пожилых лет.
Что касается Н.В.Муравьева, то он сделал очень счастливую для себя карьеру благодаря всё той же протекции великого князя Сергея Александровича, о чем я, вероятно, буду иметь случаи говорить впоследствии.
В день ходынской катастрофы, 18 мая, по церемониалу был назначен бал у французского посла графа (впоследствии маркиза) Монтебелло; французский посол по жене был весьма богатый человек; как по этой причине, так и по своим личным качествам, а в особенности по качествам своей жены он был очень любим в высшем обществе.
Бал должен был быть весьма роскошным, и, конечно, на балу должен был присутствовать государь император с императрицей. В течение дня мы не знали, будет ли отменен по случаю происшедшей катастрофы этот бал или нет; оказалось, что бал не отменен. Тогда предполагали, что хотя бал будет, но, вероятно, их величества не приедут.
В назначенный час я приехал на этот бал, а вместе со мною приехал Дмитрий Сергеевич Сипягин, главноуправляющий комиссией прошений, будущий министр внутренних дел, и великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор. Как только мы встретились, естественно, заговорили об этой катастрофе, причем великий князь нам сказал, что многие советовали государю просить посла отменить этот бал и во всяком случае не приезжать на этот бал, но что государь с этим мнением совершенно не согласен; по его мнению эта катастрофа есть величайшее несчастье, но несчастье, которое не должно омрачать праздник коронации; ходынскую катастрофу надлежит в этом смысле игнорировать.
При этих словах мне, естественно, пришла в голову аналогия между этим рассуждением и рассуждением, которое я слышал утром от великого государственного человека в Китае — Ли Хун-чжана.
Через некоторое время приехали государь и императрица; открылся бал, причем первый контрданс государь танцевал с графиней Монтебелло, а государыня — с графом Монтебелло. Впрочем, государь вскоре с этого бала удалился.
Государь был скучен, и, видимо, катастрофа произвела на него сильное впечатление. И если бы он был предоставлен, как во многих других случаях, самому себе, т.е. если бы он слушал свое сердце, то в отношении этой катастрофы и всех этих празднеств, я уверен, он поступил бы иначе.

Витте, С.Ю. Воспоминания: Царствование Николая II // Берлин: Слово, 1922, Т. 1, с 58-66.

0

13

Василий Филиппович Краснов (1878—?) — крестьянин Волоколамского уезда Московской губернии, член Главного комитета Всероссийского крестьянского союза. После 1896 года (давки на Ходынском поле) 4 или 5 лет был вегетарианцем (согласно письму Морозову Н.А.). Василий Краснов очень точно выразил общий мотив людей: «Ждать утра, чтобы идти к десяти часам, когда назначалась раздача гостинцев и кружек «на память», мне показалось просто глупым. Столько народу, что ничего не останется, когда я приду завтра. А до другой коронации ещё доживу ли я? … Остаться же без «памяти» от такого торжества мне, коренному москвичу, казалось зазорным: что я за обсевок в поле? Кружки, говорят, очень красивые и «вечные»…».


Ходынка. Рассказ не до смерти растоптанного

Всё застроенное место гулянья было с версту в прямоугольнике и прилегало широкой своей стороной к самому Петербургскому шоссе, а узкой — к Всехсвятской роще; другая, узкая, сторона его обращена была к Москве и лагерям. Здесь же, вдоль шоссе, между гуляньями и лагерями, стояло множество будок —кучками и в линию: по пяти, десяти и двадцати сразу, а всего штук полтораста. Расположены они здесь были причудливо, — граблями или буквою Т... Длинная сторона этих граблей будок шла от Москвы и упиралась в середину поперечины у шоссе, вдоль которого стояло всего только будок двадцать. Получалось два угла-загона для публики, через которые, где бы она ни стояла, она должна была подходить завтра за подарками...
Высота будок была аршин четырех до крыши, а форма их пятиугольная. Острыми углами эти пятиуголки были обращены в толпу, готовясь завтра как бы дробить и сверлить ее. Расстояние между сходящимися углами будок снаружи аршин десять, а проход между будками внутри — аршина полтора. Всё это хитрое устройство было похоже на намеренно расставленные воронки, которые должны были завтра процедить сквозь себя полуторамиллионную толпу народа с одной стороны на другую.
Виднелись будки и у Всехсвятской рощи и около Ваганькова кладбища — такого же устройства; говорили, что всего-то их было до тысячи...
Чем ближе к вечеру, тем теснее становилось на поле, труднее было проходить. Народу валило со всех сторон видимо-невидимо... Проходя около места гуляний и у главной, самой длинной линии будок с углами, я не раз спотыкался и падал здесь еще засветло. Место было неровное, попадались рытвины и ямы. Совсем у самых будок.
Осмотрев постройки, утомившись от ходьбы и жары, я решил пройти отдохнуть ко Всехсвятской роще, мимо лагерей. Да и многие густою толпою валили туда, в тень.
Близился майский вечер с длинными сумерками и мечтательной истомой. Почти все были с припасами в узелках, из которых то и дело мелькали сургучные головки винной посудины.
И вот опять у самых будок, шагах в тридцати, не далее, мы натыкаемся на глубокий овраг с крутыми обрывистыми краями, местами очень широкий — сажен до сорока. Дно оврага было вдобавок изрыто добытчиками глины и песку, которые оставили тут после себя множество ям, саженей четырех глубины. Дожди и вешние воды соединили эти ямы промоинами, и соседство этого оврага с местами будок и гуляний не было ничем обезврежено.
А обходя этот овраг, ныряя по его извилинам, мы натыкались на искусственные рытвины и ямы выставочной постройки. Потом шли по насыпям разобранной железной дороги, когда-то соединявшей выставку с городом. Долгое время шли мы еще по насыпи оврага глубиною в сажень: то была граница городской земли и Ходынского лагеря. От всех этих ям, канав и оврагов до будок и места гуляний было лишь несколько сотен шагов.
У задней части места гуляний, ближе к Ваганькову кладбищу, виднелись огромные тесовые сараи с бочками пива и меда. Их было десятка два, и каждый длиною аршин по сорок; между ними широкие свободные пролеты-проходы, саженей в двадцать, ничем не огороженные. Сараи эти, огромные и аляповатые, и без всяких украшений, имели грубый вид.
Было много и приезжих из уездов. То и дело подкатывали сюда их шарабаны и тарантасы, битком набитые народом, — и табором располагались здесь же.
Многие расположились и уснуть тут же, в роще, под охраной развесистых сосен. Только одного и можно было опасаться, — чтобы не смяло толпой. И деревья разбивали сплошной поток людской на ручейки и охраняли уставших и спящих... Кой-где занимались костры — для чая — около повозок.
Говорили, что на завтрашние представления привели ученых слонов и привезли птиц; что устраивают бездонные фонтаны пива-вина, завтра они будут беспрестанно бить из земли для угощения всех желающих, только успевай подставлять кружку. Говорили, что пригнали стада лошадей и коров для раздачи выигравшим в лотерею. И много другого говорили кругом... Это будоражило нас и подстегивало идти скорей всё дальше и дальше вперед.
И мы быстро шли. Впереди нас — полное радостных звуков, яркого пляшущего света костров и причудливых, прыгающих теней, дрожало и пело, необъятное, казавшееся впотьмах бескрайним — Ходынское поле...
Поле шумело и волновалось, как море. И мгла ночная придавала ему глубину и безбрежность. И что-то отдаленное, давно забытое людьми чудилось и вставало из глубины прошедшего при взгляде на эту картину: свободное кочевье на неведомой равнине, великий пир мира, единой и родственной человеческой семьи...
Около полуночи я нашел тот же самый большой и весь изрытый овраг, уже сплошь заполненный толпою, кострами и песней; некоторые безмятежно спали там. Но мне удалось еще свободно выбраться вон из него. Я очутился у самых будок и пробрался даже сквозь них на самую площадь гуляний.
Загорожено ничего не было, и никто не охранял эти здания, назначенные для увеселения нас днем. Это внушало нам чувство безответственности, и мы начали сами веселить себя. Нашли открытыми карусели и давай сами вертеть их и кататься. Потом вдруг загудели колокола под умелыми руками, ошеломляя всех неожиданными звуками. Народ валом повалил сюда, чтобы узнать, в чем дело. Оказалось, что несколько смельчаков залезли на колоколенку около театра и давай вызванивать...
Колокольный звон наконец привлек сюда какое-то начальство, и нас всех честью попросили убраться и с колокольни и со всей площадки. Звонарей даже и не пытались искать.
На рассвете наступило жуткое, тягостное затишье. Все примолкли и словно досадовали, что пришли сюда и забыли — зачем. И хотелось и нельзя было спать... Глубоко взбаламученное людское море глухо и порывисто вздрагивало, движение не прекращалось... Края всё росли и ширились, — люди прибывали, и прибывали толчки. Они доходили и до середины, и толпа колыхалась глубоко и мерно.
Так зарождалось в толпе озлобленное настроение каждого в отдельности и всех вообще...
Теснота становилась ужасной под этим спертым колпаком. Словно ища выхода из-под него, люди нетерпеливо волновались, двигались, одолеваемые удушливой испариной... Становилось так тяжко, что смерть казалась близкой и совсем не страшной...
И мне хотелось уйти, и я толкал соседей, а они толкали меня. И все мы были пленниками друг друга... Еще до солнца я пробрался вперед сколько было можно, поближе к будкам, пока терся в плотную, непроницаемую стену из человеческих спин. Это было саженей за двадцать-тридцать до какого-то ряда будок. Становилось все душнее и душнее. Воздух был неподвижен и невыносимо тяжел, полный зловонных испарений...
Всеми начинало овладевать отчаяние — тупое и жестокое. Каждый чувствовал себя в ловушке, из которой не видел выхода.
Было мучительно и нудно это непрерывное движение. Всё время приходилось шевелить ногами, чтобы не быть смятым и сбитым.
В начале суматохи недалеко от меня, у будок, виднелись казаки и солдаты, конные и пешие. Кой-где им еще удавалось проникать в толщу толпы и уносить вон мертвых и задыхающихся. А потом это стало уже невозможным, и толпа просто выдавила солдат вон, по ту сторону будок. Живые выдавливались толпою от себя кверху, а мертвые — вниз.
И люди ходили по людям, смешивали их с землей, до неузнаваемости уродовали сапогами их лица... И я ходил по упавшим, добивая их вместе со всеми невольно. Вот чувствуешь, что под тобой человек, что ты стоишь на его ноге, на груди, весь дрожишь на месте, а податься некуда. Сами собой поджимаются ноги... Но плечи и грудь твоя крепко зажаты соседями, — хочешь, не хочешь — шевели ногами, поспевай и ходи в этом дьявольском хороводе со всеми
Перед самой развязкой толпа как бы чутьем разделилась на две неравные по силе стороны. Одна — меньшая, осененная уже безумием своей гибели, отчаянно рвалась кверху и назад и долго боролась с изумительной стойкостью и силой. Она стояла впереди широким фронтом вдоль ряда будок и, прижатая к этим будкам, видела свою неминучую гибель; видела, что своими телами должна будет стереть и снести их с своего пути — или же будет истерта в порошок другой толпой, несметной, ничего не видевшей и ломившейся издали со страшною силою...
Меньшая, близкая к гибели часть толпы вопила смертельно и молила бульшую «не напирать»... А та всё лезла и лезла и сжимала ее в смертельной тесноте.
И смерть и ад со всех сторон!
Ни понять, ни разобрать ничего нельзя было... Кричали, дрались, ругались, дико визжали и, кажется, грызлись между собою все. Матери молились, причитали и плакали о детях, пущенных кверху по головам, обнимались в клубок с мужьями и братьями.
Помню, я упирался глазами то в будки, то в промежутки между ними и видел поле гулянья, сараи с бочками, карусели, столбы с призами вверху. Там ждали нас коварные самовары да гармоники, шелковые рубахи и плисовые шаровары — они колыхались на недоступной высоте.
На будках уже не было испуганных и смятых детей, а были любопытные. И прибавлялись любопытные по ту сторону будок. В будках стояли артельщики, назначенные раздавать гостинцы. И они, верно, сидели тут также с ночи и сторожили свое недоброе добро.
Мне показалось, что с той стороны кое-кто из чистой публики — вероятно, за плату — стали разбирать кружки. Вверху мелькнул узелок — быть может для того, чтобы задобрить стоявших у будок по эту сторону. Это были искры, брошенные в кучи пороха, вызов смерти! Страшный взрыв вот-вот громыхнет...
С чего началось? Вдруг словно молния возбуждения прошла по толпе, она неистово зашевелилась, склеилась в одном порыве, загалдела.
Мелькнуло несколько узелков и пронеслось роковое слово: «Дают!..» Его подхватили и стоявшие возле меня. Сзади, из глубины, бешено полезли вперед. Заорали с остервенением:
— Дают! дают! не зевай, наши!
— Ур-рр-а-а!!! Дают! Дают!
— А-а-а... О-о-о... — Дикий сплошной крик и гул.
Видимо, из чувства самозащиты артельщики сами начали раздачу кружек и узелков на обе стороны сразу. Предоставленные самим себе, забытые теми, кто их посадил сюда, плененные толпою с обеих сторон, они, опасаясь за свою участь, стали кидать кружки во все стороны. Что тут творилось — и рассказать невозможно...
Когда артельщики начали раздачу и пронеслось над толпою «ура», — многотысячная толпа, спокойно гулявшая на застроенном поле гулянья, так же стремительно бросилась к будкам с той стороны за узелками. И по ту сторону будок началось то же самое, что несколько часов уже происходило у нас... Только в меньшем размере и на ровном месте.
Для нас же рвущиеся за узелками с той стороны являлись новым препятствием, — пробкой, закупоривающей выход. Не будь этого встречного напора с той стороны, груды мертвых тел на нашей стороне не были бы так высоки... У проходов будок боролись два течения, две толпы. Каждая устилала свой путь наступления трупами. Повторилось и то, что было еще до раздачи по одну сторону только до солнца, когда из глубины толпа напирала к будкам, не видя и не зная, что там делалось. И чистая, покойно гулявшая публика устремилась к проходам, напирала, загораживая нам выход, не видя, из какого ада мы лезли вон, устраивала отпор нашему напору.
Я был совсем уже около будок, по-прежнему зажатый, как в тисках, плечами соседей. В ушах стоял звон от неистового, оглушающего гама. Мною овладело какое-то предсмертное равнодушие ко всему окружающему: даже мысленно было лень перекреститься за себя, помянуть в молитве мать — в последний раз. Всё равно, что будет, только бы скорее кончалось...
Как ни страшен был напор, не скоро еще внесло им меня в воронку между будками, а всё относило несколько влево. Только приглядишься к «своей будке», ан — смотришь — опять несет к другой, рядом. Стоял такой ужасный крик высокими нотами ненависти, отчаяния и плача, что в ушах он отдавался бесконечным пронзительным свистом, от которого ползали мурашки по спине и темнело в глазах...
Словно стоишь у раскрытого зева вулкана или над адом и слышишь в отдушину адские звуки.
Но вот и я у входа в воронку. Кажется, уж близка и смерть. Прижатые к стенкам люди валились скошенным сеном. Вот они упираются сперва обеими руками в стену будки, неловко раскорячившись. Уже лежали мертвые и торчали руками кверху опрокинутые у самой стенки, — первые стукнувшиеся об нее. За ними, упираясь в стенку руками, стояли и ждали своей участи следующие жертвы. Слышно было, как хрустят кости и ломаются руки, хлюпают внутренности и кровь. А у стенки поворачиваются напором с боку на бок люди, хрустят или отрываются одна за другой руки, судорожно уцепившиеся за стенку, и кувыркаются вверх ногами живые еще, и трутся, и колотятся об стенку мертвые, припертые напором в узилище, стоймя к ней... Воронка, как пасть, давилась жертвами и медленно их пережевывала. Движение замедлялось, и из треугольника не выходили, а кувырком вылетали, как пыжи из дула... Толпа на миг замирала над поверженными на землю. Она то и дело вздувалась небольшими бугорками, пока вмятые не подминались вплотную к земле. А потом эти бугорки опять всасывались в себя толпою, оседали здесь, чтобы вздуться тяжко осесть там и сям рядом... Трещали кости, скрипели зубы в предсмертном содрогании тел; ломались бараки; окровавленными руками отдирались доски людьми, стоявшими на плечах других, и люди ныряли в бараки, словно в купальне — в воду.
Опомнился я весь в крови, по ту сторону, невдалеке от будок, на лужайке. Донесенный на плечах до самого горлышка воронки-барьера, я, вероятно, упал под ноги по ту сторону, как только разошлись люди, державшие меня между плеч, и меня оттащили дальше. Но по мне успели пройтись каблуками, и на левой скуле отпечатались два каблука с гвоздями, в виде упавшей горизонтально цифры 3.
Я оглянулся назад, к будкам. Всё пространство от меня до будок было усеяно павшими, мертвыми или не очнувшимися от обморока. Некоторые лежали, вытянувшись, как покойники дома — на своих столах, под образами. И были, по-видимому, мертвы. У многих из них лежали под головами только что добытые узелки с гостинцами. Другие держали их на груди в скрещенных руках... Среди общей сумятицы невольно останавливали всех и настраивали по-своему эти чинные и строгие покойники.
Вдали у бочек с пивом и медом копошилось много народу. Бочки трещали и разламывались, бочки скидывались, огромные пирамиды их распадались. Тут же на лугу разбивали им дно, чтобы черпать и пить скорее кружкой. Бочки подвозились на платформах, по рельсовой ветке, прямо на гулянье. Пили картузами.
А перед сараями стояли узенькие корытца, над ними трубочки с кранами, через которые должно было чинно наливаться из бочек пиво и мед и церемонно выпиваться из кружек. Кажется, всё было заботливо предусмотрено, — а всё пошло и здесь по-другому, как и у будок. Ломали перила у сараев, чтобы было чем разбить дно бочек.
Я чувствовал ужасную слабость и тяжесть и не решался дойти до сараев. Близко около меня, рядом, сидел на лужайке грузный татарин. Из-под его тюбетейки на лоб струились ручейки пота, и весь он был — как из бани — красный и мокрый... У его ног лежал узелок с гостинцами, и он ел пряник и пирожок, кусая их по очереди, запивая из кружки медом...
Я попросил его дать мне попить, он подал меду из своей кружки. У него уцелела даже цепочка часов. Спрашиваю, сколько времени.
— Двенадцать часов.
На мои жалобы, что вот, мол, меня смяли, а я ничего не получил, татарин пошел и вскоре принес мне узелок гостинцев и кружку из будки.

+1

14

Алексей Михайлович Остроухов, врач ординатор 2-й Московской городской больницы, оставил воспоминания об увиденном на Ходынском поле после страшной давки. Принимал участие в спасении пострадавших.


Катастрофа на Ходынском поле

На несколько дней до празднеств (по случаю коронации Николая II) полиция ходила по предприятиям и приказывала отпустить служащих с вечера.
Появились громадные афиши от князя — «хозяина» Москвы — с приглашением на праздник. Ожидалось громадное стечение народа.
Не без труда мне удалось уговорить приятеля отправиться на Ходынку накануне вечером, чтобы познакомиться с настроением толпы.
Народу было мало. Настроение казалось хорошим. Всюду слышался смех, кое-где скрипели гармоники. Закусочные торговали бойко. Пьяных не было заметно. Люди жгли костры и держались небольшими группами.
Бродя меж ними, мы натолкнулись на канавы и возвышения — остатки железнодорожного полотна. Здесь когда-то на выставку подвозили товары, должно быть, с Брестского вокзала.
Преодолевая препятствия, мы с приятелем говорили о возможных несчастиях при движении толпы, не подозревая, что эти канавы через несколько часов будут заполнены трупами.

Место, где было назначено гулянье и где находилось несколько эстрад, было огорожено. Входами туда служили узенькие, в толщину полного человека, промежутки между будками. Проходы эти имели вид воронок, обращенных широким концом наружу. Будки наполняли «лакомства», «гостинцы», которые предполагалось выдавать из окошек, обращенных к входу. Между прочим, были приготовлены тоненькие с рисунками платочки, в которых были завернуты орехи, пряники самых низких сортов.
Предназначенная для гулянья несметной толпы бугристая местность с длинными канавами и будки с острыми углами и узкими воронкообразными проходами между ними произвела на нас удручающее впечатление.
Утро 14 мая было хорошее, ясное, теплое. С балкона нашего дома в Леонтьевском переулке видна была Тверская. По ней народ валил, как говорится, валом, но не к заставе, а от нее. Выйдя на улицу, я увидел, что люди шли группами с серьезными, не праздничными лицами. Да как шли — чуть не бежали. У многих узелки подарочные, а больше свои платки с неиспользованной провизией.
Насилу уяснили себе из отрывистых ответов, что случилось то, «что не дай Бог»; «передавили народищу этого», — и рассказчик, передергиваясь, спешил дальше. Большинство же давали обрывистые советы: «И не ходите туда».
Вижу, бежит наш дворник — в руках платок с гостинцами. Говорит, что передавили народу много.
— А сколько же?
— Да, почитай, человек сорок, а то шестьдесят.
Потом оказалось, что он там не был, а гостинец купил. Эти гостинцы многие бросали уже на Тверской. Бегство этих смущенных людей производило такое впечатление, как будто они боялись быть причастными к свершению чего-то ужасного, показаться участниками какого-то преступления. Именно преступления, одного из тех, за которые платится теперешняя династия.
Ехать было далеко, и я успел наглядеться на это бегство тех, которые легкомысленно шли на приманку из гнилых орехов, тухлой колбасы и дрянного платка. Впрочем, могли идти и ради новизны картины.
Я глядел на бегство рабочих, школьников, торговцев; их вид не гармонировал с видом нарядной улицы, украшенной разноцветными тряпочками и кое-где зеленью.
Мы с извозчиком только удивлялись — какая же была уйма народу там, на Ходынке, когда оттуда, как из бездны, народ валил, запрудил Тверскую и сворачивал на всех перекрестках. Наконец вот то место, где вчера поскрипывали гармоники и вспыхивали костры. Странная, однако, картина. Травы уже не видно: вся выбита, серо и пыльно. Здесь топтались сотни тысяч ног. Одни нетерпеливо стремились к гостинцам, другие топтались от бессилия, будучи зажаты в тиски со всех сторон, другие бились от безумия, ужаса и боли. В иных местах порой так тискали, что рвалась одежда.
И вот результат — груды тел по сто, по полтораста; груд меньше 50—60 трупов я не видел. На первых порах глаз не различал подробностей, а видел только ноги, руки, лица, подобие лиц, но все в таком положении, что нельзя было сразу ориентироваться, чья эта или эти руки, чьи те ноги.
Первое впечатление, что это всё «хитровцы», все в пыли, в клочьях. Вот черное платье, но серо-грязного цвета. Вот видно заголенное грязное бедро женщины, на другой ноге белье; но странно, хорошие высокие ботинки — роскошь, недоступная «хитровцам».
Вот мужчина, на нем одной штанины нет, осталась только часть белья. Здесь торчат ноги без сапог.
Раскинулся худенький господин — лицо в пыли, борода набита песком, на жилетке золотая цепочка. Оказалось, что в дикой давке рвалось всё; падавшие хватались за брюки стоявших, обрывали их, и в окоченевших руках несчастных оставался один какой-нибудь клок. Упавшего втаптывали в землю. Вот почему многие трупы приняли вид оборванцев.
Но почему же из груды трупов образовались отдельные кучи, да и в стороне от их ловушек — будок? Оказалось, что обезумевший народ, когда давка прекратилась, стал собирать трупы и сваливать их в кучи. При этом многие погибли, так как оживший, будучи сдавленный другими трупами, должен был задохнуться. А что многие были в обмороке, это видно из того, что я с тремя пожарными привел в чувство из этой груды 28 человек; были слухи, что оживали покойники в полицейских мертвецких.
Иду к будкам — там валяются одиночные трупы; сами будки частью опрокинуты, частью раскрыты. При продавливании крыш между окон спасались артельщики, которые были обязаны раздавать узелки.
Предательские воронки обратились в ловушки; втиснутые в них 5—6 человек не могли проскользнуть в суженное выходное отверстие, запруживали ход и раздавливались, как мухи. Давились люди и будки.

Очевидец рассказывал, что некоторых ребят спасали тем, что подымали их кверху, и те по сплошным плечам бежали назад, спотыкались и падали на головы и плечи, благо ниже упасть нельзя было и яблоку.
Раздавивши свой авангард, толпа обезумела от ужаса.
Неимоверным усилием, давя середину, шарахнулись назад, в то время когда задние напирали, боясь не получить орехов, пирогов и колбасы.
Когда хлынули назад, то из-за невозможности повернуться спотыкались, падали и моментально растаптывались. Вот здесь-то выемка вдоль бывшего полотна дороги и обратилась в ловушку.
На пир звали, а канавы не засыпали, а сухой колодец прикрыли дощечками. Они лопнули и... колодец наполнился людьми. Из нескольких десятков извлеченных оттуда один, случайно упавший на ноги, оказался живым. Кто-то вздумал «пошарить» багром в очищенном колодце, и снова начали извлекать трупы.
Около трупов кольцом стояла публика: кто смотрел в немом ужасе, кто рассуждал вслух, кто повторял приметы тех, кого искал. Кое-где снова сортировали тела. Трех мальчиков-братьев из одной мастерской положили рядышком: один в визитке, двое в рубашках; их лица не выражали испуга.
Здесь же лежал мужчина со странно сжатыми челюстями — щеки как-то ушли внутрь, точно прилипли к зубам. На нем платье было чистое, что странно было видеть среди грязных трупов.
Это их отец. Он прибежал увидеть сыновей и не вынес. Должно быть, сердце было слабое. Товарищи по мастерской сложили всех вместе рядышком.
А вот мать лет сорока — сорока двух, нашедшая своего сынишку лет четырнадцати мертвым. Мальчик лежал среди груды трупов. Его славное личико с беленькими волосами выражало какую-то жалобу — как будто мальчик готов был заплакать. Мать сидела рядом и всё гладила и гладила его руку, ласково причитая что-то вроде колыбельной песни. Эта картина превзошла все виденные мной ужасы.
Я рылся вместе с пожарными, вытаскивая тех, кто был еще жив. Мы приводили их в чувство, тащили под навесы пяти уцелевших будок, кое-чем кормили и сажали на извозчиков, которых приходилось приводить силой. Кто-нибудь из публики ехал с очнувшимся несчастным.
Солнце страшно жгло. От многих куч шел нестерпимый запах.
Среди публики виднелись бегавшие, искавшие своих близких. Но едва ли многие из них не проходили мимо своих, не узнавая близких черт в массе нагроможденных да еще так загрязненных и изуродованных тел.
К полудню пожарные стали взваливать на носилки покойников, один на другого. Их покрывали брезентом и развозили по покойницким.
Так кончилась эта трагедия, ознаменовавшая вступление на престол последнего российского императора.

Прометей: историко-биографический альманах серии "Жизнь замечательных людей". // М: Молодая гвардия, 1969, Т. 7, 479 с.

0