Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Время зла" Добрицы Чосича


Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Время зла" Добрицы Чосича

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Жорж Нива


X. Выход из Европы
"Время зла" Добрицы Чосича



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999




Сербия с некоторым опозданием преподнесла нам этот огромный роман о формах противостояния между коммунизмом и фашизмом в людском "свинарнике", где "югославские племена" придавали мани-хейскому конфликту добра и зла болезненную остроту. Это опоздание вполне объяснимо: задавленная режимом Тито, разъедаемая скрытой гражданской войной, которая почти наверняка вспыхнет снова, Сербия до сих пор не осмеливалась как следует рассматривать собственное отражение в зеркале ужасов последней войны и прихода коммунистов к власти. Это не первое произведение Добрицы Чосича: ранее он написал "Делёж" (об истоках диктатуры Тито) и "Время смерти" (о Первой мировой войне). После этого начали выходить три части "Времени зла" ("Грешник", "Еретик", "Верующий"): о Сербии перед Второй мировой войной, о государственном перевороте 27 марта 1941 г., после подписания югославским правительством протокола о присоединении к Тройственному пакту (Германия -Италия -Япония), о безумном потоке огня и жестокости, который 6 апреля обрушили на Сербию немцы в ответ на взрыв возмущения против союза с фашистами и переворот70. "Делёж", "Время смерти" и "Время зла" связаны единством героев и места: корни рода Катичей - в деревне Прерово. Однако "Время зла" -трагическая эпопея, замкнутая в собственном бытии, как античная трагедия.

Этот поистине гигантский роман - исповедь; по замыслу автора, она должна встать рядом со знаменитыми коммунистическими исповедями: произведениями Курцио Малапарте и Раймонда Абеллио, Олдоса Хаксли, Виргила Георгиу, Василия Гроссмана и Александра Солженицына. Взгляд Чосича, как резкий луч маяка, мечется в поисках нечеткой "нейтральной полосы", к которой с разных сторон вплотную подходят оба тоталитарных режима, и подобно Георгиу, он видит, что она проходит через камеры пыток: палачи перебрасывают друг другу окровавленные тела жертв, приписывая собственные преступления своим политическим противникам. Сталинский коммунизм - "абсолютная структура", которая стремится овладеть душой Европы (и в том числе Сербии, сильно тяготевшей к "европейскости") в час, когда сама Европа нисходит в "ров вавилонский", над коим вскоре поднимется смрад от испражнений, плевков и крови терзаемых. Чосич без колебаний присоединяется к тем, кто отказался от абсолютизации, обожествления политики и попытался донести до нас страдание абсолюта, овладевшего Старым Светом.

Тем, кого утомляет или не вдохновляет чтение этого колоссального эпического свидетельства, возникшего из судорог нашего века, из его стонов под пыткой абсолютом и его суррогатами, мы должны неустанно твердить вот о чем: сейчас здание коммунизма рухнуло, но сила нигилизма, овладевшая Европой на закате ее цивилизации, не погребена под его обломками; эта самоубийственная лихорадка не исчезла из наших генов, она дремлет, подобно возбудителю болезни в инкубационном периоде; нельзя закрывать глаза на то, чем была эра "мечтателей, которые убивали мечтателей". К тому же Сербия, центр Югославии, остается одной из самых болезненных точек Европы - здесь отказываются от изменений, и, быть может, новый припадок мазохизма придет именно отсюда.

Между каторжной тюрьмой "Золотой сад", где во время Первой мировой войны гниют сербские военнопленные, изнемогающие от каторжной работы или ставшие рабами похотливых надзирателей, и гестаповской лабораторией в Белграде 1941 г., в которой четыре мучителя ( Равнодушный, Сверхчувствительный, Капризный и Улыбчивый) по очереди терзают тело и душу Петара, есть якорная стоянка - большой, красивый, богатый дом в Белграде, принадлежащий европеизированному буржуазному семейству Катичей. Глава клана -дед-республиканец, за всю жизнь не согласившийся ни на один компромисс; его сын Иван и зять Богдан, коммунисты-отступники (каждый на свой лад), изобличают друг друга; внук Владимир, фанатически преданный идее молодой коммунист, ненавидит их обоих и плюет в лицо отцу в кабинете начальника гестапо.

0

2

В этом огромном доме Иван Катич, мыслящий герой романа, на последних страницах книги запирается в темноте, ожидая убийц, запирается потому, что вокруг него все умерли: старые товарищи, обрекшие его на "красную каторгу", на тюрьму в тюрьме, на изощреннейшие гонения, подобных которым еще не измышлял человек; отец, старый республиканец, либерал и европеец, в драматическом споре не сумевший убедить регента Павла Карагеоргиевича, что лучше принести в жертву Югославию, чем подписать какое бы то ни было соглашение с Гитлером, а потом взятый в заложники и расстрелянный; умер Богдан, муж его сестры, обращенный Иваном в большевизм и объявивший ему же бойкот за ренегатство. Читатель, цепенея от ужаса, следит за тем, как Богдана, в свою очередь усомнившегося в правоте Партии, травят одновременно гестапо и полиция Коминтерна; умер и Петар, шеф советской разведки в Белграде, любовник Милены, преследователь Богдана, -погиб в гестапо от неслыханных пыток...

Сильный, дикий аромат сербских гор долетает до нас через скважины этого романа-страсти, где страдание оказывается единственным "регулятором" истории; мы дышим воздухом старого яблочного сада, слышим тихую жизнь природы на берегах Моравы и на Зятоборском плато. Здесь по очереди выступают из тьмы и прячутся в ней коллаборационисты, партизаны-фанатики, двадцатилетние палачи, но тут живет и старый Милун, патриарх древней сельской Сербии, молчаливый свидетель нарастающей ненависти. Ненависть наполняет легкие расколотого человечества - ненависть изобретательная, ненависть, которая оправдывается всеми национальными религиями и историями, ненависть, где Авели прячут Каинов, ненависть, разгорающаяся под холодным взором двух Вседержителей - старого христианского Бога, изображения которого остались на храмовых фресках, и нового, "отца народов", которому молятся палачи на службе у Партии и исступленные янычары коммунистического партизанского подполья.

Разветвления романа расходятся далеко от Сербии - в предвоенный Париж, в коминтерновскую Москву, где неустрашимые бюрократы принимают решение о постепенном истреблении лучших коммунистов Европы, согнанных для сортировки в кошмарную гостиницу-тюрьму под названием "Люкс" - преддверие лубянских подвалов и правительственных дворцов. Но пульс романа, эпицентр времени зла - Сербия: упрямая, безумная, где, по слову Апокалипсиса, "все против всех"; Сербия в бреду, где река Истории навсегда вышла из петляющего русла, где пение дрозда звучит как визг пули; Сербия в грубом сером шерстяном платье, словно загадочная старуха, которая в поезде говорит Милене: "Я -та, что всё потеряла".

0

3

Всё потеряно, кроме чести? -так бы хотелось сербскому Катону, главе семейства Катичей. Нет, ибо палачи молоды и равнодушны к этому понятию, а между Злом и Еще Худшим Злом все наугад выбирают последнее. Всё, кроме страдания? - именно об этом шепотом говорит рассказчик, это единственный островок чистоты, уцелевший в море нечистот: в камерах-одиночках, в лабораториях пыток, в невозможных страстях (такова любовь Нади к немецкому офицеру, ее будущему мучителю, любовь циничного чекиста Петара, чьи преступления искупила его стоическая смерть, и Милены, благородной дочери сильной и здоровой нации). Домик в горах, где они предаются любви (как Лара и доктор Живаго в варыкинской усадьбе), есть именно то, что в исследованиях Дени де Ружмона названо последним прибежищем "любви на Западе", последним испытанием Тристана и Изольды. Именно Петар, дисциплинированный чекист, потрясающий любовник, неукротимый циник, и есть душа этого Мальстрема, ибо он верует. Он сознает себя послушным гонителем последней из христианских сект, он верующий атеист из той породы сверхлюдей, которую вывел XIX век, а двадцатый - поднял на щит. На протяжении первых двух томов его фигура остается загадочной, в третьем автор направляет на нее сильнейший прожектор, и когда Петар как о милости умоляет благоговеющих перед ним палачей распять его, мы, наконец, постигаем драму этого кондотьера сталинизма: он буквально отождествляет себя с Христом.

И здесь же мы, наконец, понимаем смысл всех отсылок к "великим русским", которые могут дать нам всё, кроме свободы, в особенности Достоевский, чей Великий Грешник отбрасывает тень на все наше столетие. Чосич, подобно Достоевскому, захотел написать "Подражание Христу" - еретическое, богохульное, катастрофическое, подражание "бесов"; полученные стигматы до сих пор видны в нашей европейской истории, посткоммунистической и постхристианской - на выбор, - но еще трепещущей от этого богохульства.

Летописец проигранной битвы со Злом, историк народа, который не принимает реальности, и человека, испытывающего противоестественную потребность в искажении, Добрица Чосич, цитирующий в романе самого себя (подобно средневековым донаторам, просившим живописца изобразить их на жертвуемом в храм полотне), заставляет одного из героев произносить "безумный стих" великого сербского поэта Негоша: "Да будет то, чего не может быть!" На что измученный Историей Иван отвечает: "В конце всего -слово". Пародия на Евангелие от Иоанна, возвращение верующего атеиста к Богу...

--------------------------------------

70 См. об этом: Miljus Branko. La révolution yougoslave. L'Age d'Homme, 1982.

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Время зла" Добрицы Чосича