Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Горенштейн, или духота


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Горенштейн, или духота

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Жорж Нива


XIII. Прозаики-нонконформисты
Горенштейн, или духота



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999



Фридрих Горенштейн - писатель трагический. Он бунтовщик в полном смысле слова и потому обречен на одиночество. Те, кто читал повесть "Искупление" или роман "Псалом", согласятся со мной в том, что сквозная тема его творчества - судьба еврея, оказавшегося между жерновами тоталитарных режимов, еврея, уничтожаемого гитлеровцами и унижаемого русскими. При этом в его плотных, насыщенных произведениях нет ничего анекдотического или просто реалистического, там нет неба и нечем дышать, там нет кормилицы-земли и нельзя прилечь. Аллегории избранного и изгнанного народа, Сына Человеческого, которому негде приклонить голову, пронизывают все написанное им. "Ибо вы ныне еще не вступили в место покоя и в удел, который Господь, Бог твой, дает тебе", - гласят строки из Второзакония, предпосланные роману "Место" в качестве эпиграфа.

"Место" - пространный, широкий по охвату событий роман, созданный Горенштейном в начале семидесятых. Здесь рассказывается о годах учения молодого человека, живущего в послесталинскую эпоху, при Хрущеве. Место -это отвоеванное ценой немалых усилий место в общежитии, из которого всегда могут выгнать. Его занимает Гоша, главный герой романа (от его имени ведется повествование). Отец Гоши-советский генерал, расстрелянный в 1939 г., вскоре после подписания "Договора о дружбе и границе" между СССР и Германией. Это "койко-место" и есть минимум пространства, отведенного изгою в тесном, зверином, тлетворном мире советского социума. Советское общежитие несколько раньше описал Солженицын ("В круге первом"), но Горенштейн значительно превосходит его по насыщенности изображения. Как на ксилографии, перед взором внимательного зрителя из хаоса линий возникает змеиный, бальзаковский мир; в джунглях общежития люди едят, пьют и даже совокупляются. Гоша лелеет растиньяковские планы: он хочет переломить свою судьбу, покорить советское общество. Наступившая оттепель, реабилитация отца позволяют ему поднять голову, но он еще не понимает, что высовываться не стоит. "Рабство есть необходимое для слабого человека условие", - прочел Гоша в брошюрке, опровергающей теории Ницше, и понял, что речь идет именно о нем. В борьбе за койко-место лучше не радоваться заранее...

Но обманчивое наслаждение, охватившее Гошу (он - сын генерала!), заставляет его отбросить усвоенную манеру лгать и прятаться: он поверил в сверкающую истину обновления - и ошибся. Гоша сближается с группой крикунов, которые считают, что во всех несчастьях России повинны евреи, составляет список своих врагов, но его ненависть устарела, прогоркла. "Мой перечень врагов страдал серьезным недостатком: в нем был личный элемент, придававший идеологически-политическому сражению чересчур прозаический оттенок". Великая битва со сталинизмом в общежитии заканчивается болезненными ударами в спину. Гоша колеблется, не зная, на чем ему остановить выбор: на публичном доме для зажиточных штатских и военных или на заговоре Щусева. Его привлекают ритуалы заговорщиков, притягивает игра. В сцене посвящения Гоша дает клятву бороться с клевретами Сталина: он читает отпечатанный на шершавой бумаге текст торжественного обещания и делает порез на пальце, чтобы от крови покраснела вода, которую он должен выпить.

0

2

Все эти ритуалы "бесов" маленького города -не "достоевского", а хрущевского - вливаются, как река в море, в драматические события. В результате погрома с экономическим подтекстом, напоминающего события 1962 г. в Новочеркасске (о них Западу ничего не было известно в течение двадцати лет), происходит убийство директора фабрики. Он был евреем, но долгое время прятал свою национальную принадлежность под русской фамилией. "Пока он умирал, толпа издевалась над ним, острила на его счет, как это сделали бы дети, как могут издеваться только безумцы, участвующие в русских погромах". Читая рассказ о веселых убийцах, невольно вспоминаешь прозу Золя...

Бойцов-заговорщиков воспламеняет националистическая речь их вождя, напоминающая и детскую республику в "Братьях Карамазовых", и бесовские собрания Нечаева-Верховенского: "Мои милые, маленькие русские мальчики, масса важнейших исторических событий начиналась незаметно, прозаически. В России никогда не было подлинно национальной жизни, хотя она заслуживает этого не меньше Англии. И даже когда Сталин был вынужден спасти ее от племени Кагановичей и других, он не сказал правды нашему наивному и доверчивому народу, окруженному туманной завесой; троцкизм, космополитизм и так далее - вот определения, которые он был принужден давать, при их помощи он надеялся удержаться у власти: тиран был хитер, как все иностранцы, становящиеся тиранами в России". Заговорщики, соединенные любовью к силе и обоюдоострой ненавистью, решают, в соответствии с традицией русского терроризма народовольческого толка, приговорить к смерти палача Молотова (его жена-еврейка), но их попытка оканчивается плачевной неудачей...

Горенштейн принадлежит к странному племени вскормленных Россией детей, которые с одинаковой силой ненавидят и любят ее. Таким был Розанов, русский и православный, таков неверующий еврей Горенштейн. Узнать, что ожидает Россию, отгадать, нужна ли она будет в XXI веке - таков эпилог романа. Несмотря на все несчастья, которые Россия принесла миру, без нее он станет неузнаваем, не похож на себя. Умеренная тирания (советская власть) - единственный выход. "Мы должны преклонить колени и молиться о том, чтобы советская власть не оставляла Россию", - говорит один из героев. Рядом с образумившимся Гошей идет по унылой улице Ленинграда тень в шапке-ушанке - Народное Недовольство. Некогда, на закате царизма, "погубило оно самодержца всея Руси <...> Сломало, разорило, преобразило и замолкло, уснуло, устало, умерло. И вот Оно возродилось, бессмертное, в ленинградский рождественский ночной день".

Предчувствия Горенштейна внушают тревогу: если сбылась половина, не значит ли это, что и другая половина обязательно сбудется? Что интеллигент, парящий между небом и землей с накинутой на шею веревкой, на маленькой табуретке, вскоре увидит - как на него несется разъяренный кабан? Найдя прибежище в Берлине, самом беспокойном и непредсказуемом месте нашей планеты, Горенштейн написал около двух десятков произведений, которые пока не опубликованы. Но для него ничего, в сущности, не изменилось: он по-прежнему ждет бешеного кабана...

0

3

* * *

Пространство прозы Горенштейна до странности заполнено, набито до отказа: растерянные лица, несовременные пороки, корзинки с провизией, деревянные халупы - все это складывается в мир без неба, куда сверху не падает ни единый лучик света. Гравированные картины советских нравов -диковинные, яркие сцены нищеты, никудышной жизни. Старуха Авдотьюшка стоит в хвосте очереди, ведущей в вонючий магазин и змеящейся по длинному коридору (рассказ "С кошелочкой"). Но Авдотьюшка счастлива, ей несказанно повезло - ей достался кусок мяса, и ради этого она готова вынести и запах нестираных носков, и людей, стоящих в очереди целый день, и нескончаемую торговую войну, которую советское государство ведет со своим народом. Но в давке старуху пихает чей-то "комсомольско-молодежный, железобетонный" зад, кошелка падает у нее из рук. Авдотьюшка оказывается в больнице, где ей снится любимая кошелочка. Благодаря подсобному рабочему из универмага она вернется к хозяйке (пустая, конечно), но "значит, и в самых темных душах не совсем еще погас Божий огонек".

На улице Красных Зорь в одноименной повести живет Ульяна с дочкой и сыном, а чуть подальше - бывший купец Мамонтов; как-то он подарил маленькой Тоне калоши, чтобы она не пачкала ноги в непролазной грязи поселковой улицы. В доме Мамонтовых царит достаток, плавные очертания вещей изящны и достойны, всюду ковры и обои; революция чудом не разрушила этот островок, хотя и окружила его морем ненависти. Возвращается Мендель, муж Ульяны, и запрещает жене и дочери видеться с Мамонтовыми. В один из вечеров Ульяна и Мендель становятся жертвами бродяг-грабителей, осужденных по закону, но выпущенных на свободу по "ворошиловской амнистии": они насилуют Ульяну и убивают обоих. Не печь Ульяне пирогов, не сгорит у нее пирог... Тоня оказывается в детском доме; приемные родители, мелочные и лицемерные, возьмут ее на месяц во Владивосток, но вскоре отвезут обратно в приют, где дети кричат Тоне: "Матерь Божья Курская вернулась!" В конце улицы, осиянные райским светом, Тоню всю жизнь будут ждать Мендель и Ульяна, похожие на шагаловских влюбленных...

На этих странных гравюрах, где царят нищета и рутина, осмысленные как образ Божий, свет пробивается снизу. Повесть "Муха у капли чая" озадачивает еще сильнее других. Здесь рассказывается о Человеке с разбитой жизнью: восемь лет он провел в рабстве у злой и истеричной женщины. Жизнь этой четы катилась, как воды реки оскорблений и адской ненависти; и вот он остался один, лицом к лицу с огромной отступающей волной библейских образов, снов о борьбе христианства с язычеством. Его обступают кошмарные видения, огромный чайник, стоящий на столе, давит на мозг героя. Странный, сомнительный психиатр-гомосексуалист пытается излечить его легкими прикосновениями, затем и он умирает, завещав герою свою трость с набалдашником. Это двойственное, молочного цвета видение напоминает мне загроможденные рисунки югославского художника Дадо (Миодрага Джурича), где персонажи копаются в бредовых вопросах. Скотобойни затемняют его мечту своими скелетами доисторических чудовищ, и Человек "пишет" скульптуру. Его материал - "красный мрамор с белыми прожилками. Камень с кожей и жиром <...> карельский мрамор. И пальцы, растущие из сердца, живые, с суставами, с ногтями, судорожно сжаты, сжимают перо последним усилием, остатками крови, дошедшими к ним по артериям. А в воздухе незримое, ненаписанное послание к нам, какие мы сейчас и какие будем через сто, двести лет".

Странная аллегория писательского ремесла, чудовище с картины Дали - пишущая рука, которая высовывается из трепещущего нутра. Мизансцены человечности в текстах Горенштейна - от униженности до мягкой, полнокровной мистики - неизменно тревожны, даже если притча кажется просто жанровой сценой, фреской на стене советской часовни.

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Горенштейн, или духота