Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Бесстрашная Берберова


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Бесстрашная Берберова

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Жорж Нива


XIV. Русские изгнанники
Бесстрашная Берберова



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999



"Я не скала, а река. Те, кто думают, что я скала, обманываются во мне, если только я сама их не обманываю, притворяясь скалой". Существеннейшая проблема книги "Курсив мой" - сама Нина Берберова. Вообще-то говоря, она всё выделяет курсивом: всё исправлено и дополнено ее сильной и гибкой личностью. Чертовски женственная, отчаянная, привлекательная и в то же время жесткая, сухая, ведущая себя по-мужски-такова она в глазах многих, особенно тех, кого безжалостно бросала. Все в первой русской эмиграции, перебивавшейся кое-как, были в той или иной степени в нее влюблены, за исключением Георгия Иванова (впрочем, и он незадолго до отъезда Берберовой в Америку в 1950 г. избрал ее своей конфиденткой, а затем прислал ей очень нежное письмо). Значительная часть "Курсива..." рассказывает о совместной жизни Берберовой и замечательного поэта Владислава Ходасевича - саркастического умницы, певца литоты, привившего, по его собственным словам, "классическую розу к советскому дичку". Они прожили вместе десять лет (с 1922 по 1932 г.): сначала в Петрограде, в Доме Искусств, бывшем особняке Елисеева, реквизированном советской властью, затем в Берлине, потом у Горького в Сорренто и, наконец, в Париже. Время независимости наступило для Нины Берберовой в начале тридцатых годов. Тогда Ходасевич работал над книгой о Державине - "поэтической биологией", где исследовалось превращение человека действия в волшебника слова. Ходасевич по своему обыкновению отправился вечером в кафе "Мюрат" к воротам Отёй играть в бридж, а молодая поэтесса взяла два чемодана, два ящика с книгами и перебралась в гостиницу. Если уходить, то "надо это сделать как можно скорее, не ждать слишком долго, потому что я хотела уйти ни к кому, а если эта жизнь будет продолжаться, но наступит день, когда я уйду к кому-нибудь, и это будет во много раз тяжелее". Об этом "ком-нибудь", о своем новом спутнике, чье имя скрыто за инициалами Н.В.М. (это художник Макеев), она пишет: "Нужным и драгоценным для меня было тогда <...> делаться из суховатой, деловитой, холодноватой, спокойной, независимой и разумной-теплой, влажной, потрясенной, зависимой и безумной. В нем для меня и во мне для него собралось в фокус все, чего нам не хватало до этого в других сближениях". И с этим человеком было прожито десять лет, и всё вновь повторилось: стремление к независимости, борьба, победа.

Нина Берберова несколько раз переделывала свою жизнь с восхитительным упорством и энергией, но ее автобиография не вполне объясняет, чем она при этом руководствовалась. Не то чтобы ей мешала застенчивость, но она, как театральная актриса, лепит свой образ, строит себя как героиню собственной прозы. Она помещает себя в центре галереи, по которой проходит вся эмиграция. В "Курсиве..." приведены отрывки из писем Бунина к Берберовой, в том числе одобрительный отзыв о ее повести "Аккомпаниаторша" (впрочем, Бунину понадобилось две недели, чтобы прочесть это произведение, хотя на это нужен от силы час): "<...> ах, какой молодец, ах, как выросла, расцвела, окрепла! Дай Бог и еще расти - и, чур, не зазнаваться!"

0

2

Бунин говорил: ""Я близ Кавказа рождена, владеть кинжалом я умею" -это про вас, про вас!", "с нежной иронией" вкладывая в уста Нине Николаевне слова Черкешенки из пушкинской поэмы "Кавказский пленник" (по отцу Берберова была армянкой). Он не ошибался. Виртуозное умение "владеть кинжалом" нигде не изменяет Берберовой. Бунин испытал действие этой разящей силы на себе: в "Курсиве..." он предстает лицемером, осколком "древнего, феодального" мира, самовлюбленным и грубым, выставляющим на всеобщее обозрение "полный до краев ночной горшок", несколько поврежденным в уме, да еще и обжорой: он съел двенадцать жалких ломтиков колбасы, которые Нина в голодном 1945 г. приготовила для своих гостей. Борис Зайцев (певец полутонов и нюансов, много писавший об Италии) и его жена пощажены, но Берберова все-таки упоминает об "умственной лени" Зайцева и о том, что он так любил дешевое красное вино, что "в военные годы, когда в доме не было вина, а хотелось дописать страницу, он шел на кухню и выпивал рюмочку обыкновенного уксусу". Поэт А.П. Ладинский, автор изящнейших миниатюр, назван "полуобразованным человеком". Старый эсер И.И. Фондаминский, уехавший во Францию и руководивший "Современными записками", значительнейшим из "толстых" эмигрантских журналов, - "на самом деле <...> человек не очень чистоплотный", в его "постоянной сладкой" улыбке была "некоторая фальшь". Бесконечно изысканный поэт Николай Оцуп (он первым учил русскому языку автора этих строк) написал два тома мемуаров, но о них Берберова не упоминает ни словом; по ее утверждению, он впал в мистицизм и принимал свою жену за Иисуса Христа... Николай Гумилев, пытавшийся ухаживать за Берберовой и затащивший ее, совсем молодую тогда поэтессу, в "Цех поэтов", показан как тщеславный эгоист, необдуманно кричащий о том, что он монархист. Пастернак, "талантливый, но не созревший человек", писал в стиле "советского рококо"... Евгений Замятин, напечатавший в 1922 г. знаменитую декларацию "Я боюсь" и в 1930 г. отправивший Сталину письмо с просьбой заменить литературную смерть (на которую, как он понимал, его обрекла власть) изгнанием из страны, обрисован как слабохарактерный человек, так и не сумевший порвать с большевизмом (это сказано про автора знаменитой антиутопии "Мы"!)... В тире, где Нина Берберова упражняется в стрельбе, можно найти и тихие уголки: таково ее безграничное восхищение Набоковым (она рисует острый, забавный портрет брюзги, чья близорукость всецело зависит от его воли -так проще не видеть людей) и Андреем Белым, чей образ - один из самых удачных в книге. В 1922 г. Белый интенсивно общался с Ходасевичем и Берберовой в Берлине; хрупкость, припадки безумия поэта, выдерживающего постоянный натиск грубого внешнего мира, переданы снисходительно: "<...> несмотря на все его тягостные юродства, ежевечернее пьянство, его предательства, истерическую возню со своим прошлым, которое все никак не хотело перегореть, несмотря на все не только "сочащиеся", но и "гноящиеся" раны, каждая встреча с ним была озаряющим, обогащающим жизнь событием".

Есть в книге и портреты, написанные с известной долей благородства. Таков облик Зинаиды Гиппиус последних лет жизни: пожилая женщина "нянчилась со своей полупарализованной рукой", "ее умственная сила" шла на убыль, а ведь некогда она была блистательной салонной львицей, вызывала на интеллектуальный поединок Бунина, и от жертв ее только клочки разлетались в разные стороны. Все это Берберова замечательно увидела и описала - впрочем, и Гиппиус со своей стороны воздала ей должное в целом ряде стихотворений, в том числе в "Вечноженственном" (1928). К отставленному историей Александру Керенскому, который, кажется, должен был умереть сразу после революции - а он меж тем прожил до 1970 г., Берберова также скорее милостива, чем жестока: его изображение исполнено живости и невольного трагизма, ибо с ним произошло по слову Евангелия: "Если же соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленою?"

0

3

"Ницшеанство" Берберовой, многократно проявленное в книге, нравиться не может. Говоря о том, что в конце прошлого столетия жизнь стала жестокой (это, по мнению Берберовой, очень точно передал Август Стриндберг в пьесе "Исповедь глупца"), она констатирует наступление "свирепейшей имманенции" (выражение Герцена) и заключает: жаловаться - бесполезно. При этом нельзя не оценить по достоинству ее невосприимчивость к советской сентиментальной болтовне. Рассказ об анонимном письме "группы русских писателей" к "писателям мира", присланном из Москвы в редакции русских газет за границей, высвечивает глухоту мировой общественности "левого" толка (да и всякой другой) к воплям обреченных. Бальмонту и Бунину, старавшимся, "чтобы голос из Москвы был услышан", Ромен Роллан укоризненно отвечал: "Для вас гудит набат погибшего прошлого. <...> О новобранцы разочарований!.. Я иду к новорожденному, я беру его на руки..." Берберова клеймит заблуждения Сартра и многих других (не внося необходимой здесь поправки: Сартр как-никак коренным образом изменил свои воззрения, хоть это и дорого ему обошлось).

Читая эту книгу, довольно сухую и строгую, трудно остаться равнодушным к неожиданно поэтическим фрагментам: виды Парижа или парижского пригорода Бийянкур, велосипедные прогулки по французским деревням, юмористическое описание читального зала Национальной библиотеки с отключенным электричеством, откуда служащие выгоняют задремавших старичков. Париж Берберовой - это город в период между войнами, оккупированный город, с пьяным мастеровым и мешаниной слез. Детские воспоминания пронзительнее: "Я принадлежу к той категории людей, для которых родной дом не является символом счастливого и прочного существования; они испытывают радость, видя, как он исчезает". Мы остаемся одни, лицом к лицу с самими собой, говорит изгнанница, сумевшая пройти через столько разных жизней и выстроить баррикады, которые защищают ее от обыкновенного, заурядного. Единственная трагическая нота, пронизывающая книгу, - изгнание, но не собственное, а чужое, изгнание нытиков, хлюпиков. Эта нота звучит в голосе Ходасевича, который часто помышлял о самоубийстве и умер от рака поджелудочной железы ("на продавленном матрасе, на рваных простынях, худой, обросший, без денег на доктора и на лекарство"), и она становится невыносимой: "Ходасевич когда-то говорил, что настанет день, все пропадет, и тогда соберутся несколько человек и устроят общество... все равно чего. Например: "Общество когда-то гулявших в Летнем саду" или "Общество предпочитающих "Анну Каренину" - "Войне и миру", или просто: "Общество отличающих ямб от хорея". Такой день теперь наступил". Эмигранты талантливы, болезненны, несносны, "их жизни разбиты, они окружены жертвами".

0

4

Еще одна особенность "Курсива..." -проблема достоверности. С момента выхода из печати английского перевода и русского оригинала книги появилось множество язвительнейших рецензий, было замечено огромное количество ошибок и в высшей степени пристрастных суждений. Самый жесткий отзыв принадлежит Роману Гулю, бессменному редактору нью-йоркского "Нового журнала": да она просто сводит счеты, пишет Гуль, не говоря уже о патологическом постоянном вранье. Не вдаваясь в подробности этих обвинений (здесь тоже далеко не все можно принимать за чистую монету), стоит все же заметить, что "Курсив мой" действительно нельзя считать полностью заслуживающей доверия историей русской эмиграции и ее литературной жизни. При этом масса приводимых в книге деталей внешне вполне правдоподобна. Так, о поэте Ладинском сказано, что он был выслан французской полицией в 1948 г.: "на грузовике их было человек десять или двенадцать". Это неверно. Ладинский действительно был выслан, но не с группой "советских патриотов" (их вывезли из Франции не в 1948, а в 1947 г.), а один -в Дрезден, в сентябре 1950 г. Он получил советский паспорт уже в 1941 г. и очень хотел вернуться в СССР, но его заставили прождать еще пять лет, и он приехал в Россию только в 1955 г. Ладинский умер не в 1959, как сообщает мемуаристка, а в 1961 г., и не во "Владимирской губернии", а в Москве; в СССР у него выходили исторические романы (их издают до сих пор), а не только переводы с французского. Удивляют и суждения Берберовой о той или иной книге: так, воспоминания Н.В.Вольского об Андрее Белом и символистах полны "желчи, обиды, злобы и искажений". Совсем не так: эти мемуары написаны человеком, который принадлежал к иной философской школе, скептически относился к мистике, но был совершенно неспособен к желчи и злобе... "Курсив..." -ни в коем случае не учебник. Об этом надо сказать определенно, ведь книгу много превозносили. Выступление автора, энергичной пожилой дамы, в передаче "Апострофы" (куда обычно приглашают звезд кино и театра) произвело потрясающий эффект, и "Курсив..." приобрел мифический ореол.

Прожив десять лет в бесконечно усталом мире и бок о бок с человеком подчас гениальным, но на редкость мрачным, Нина Берберова каким-то чудом сумела сохранить присущую ей энергию. Эта энергия толкнула ее в Америку, заставив начать все сначала, и там она стала профессором, воспитала целое поколение славистов. Ее книги о баронессе Будберг ("Железная женщина") и о русском масонстве (интерес к этой теме отчетливо проглядывает уже в "Курсиве...") появились благодаря все той же энергии, хотя как историк Берберова слабовата. Итак, новеллистка стала следователем и историком.

"Всю жизнь любила победителей больше побежденных и сильных более слабых, -пишет она в 1941 г. -Теперь не люблю ни тех, ни других". В той же "Черной тетради", включенной в автобиографию, она записывает в январе 1940 г.: "Нищая, глупая, вонючая, ничтожная, несчастная, подлая, все растерявшая, измученная, голодная русская эмиграция (к которой принадлежу и я)!" Но это лишь риторика: Берберова не является частью эмиграции, она как-то изворачивается и вновь уезжает, а остальные идут ко дну. Она ненадолго возвращается в Париж из Америки, чтобы отметить: знаменитое монпарнасское кафе "Ротонда" стало совсем маленьким, у Симоны де Бовуар лицо "как бы без глаз -заплывшее, мрачное", а Сартр никак не может решить, "на какую сторону ему стать"... В Нине Берберовой ни на кого не похожая изгнанница уживалась с упрямой сторонницей эпикуреизма.

0

5

"Черная болезнь" -одна из новелл в стиле "русского изгнания", которым Берберова владела профессионально. Это не трагическая сгущенность красок в рассказах Бунина, не колючая насмешка миниатюр Тэффи, но тихая музыка изгнания, узнаваемая безошибочно, как звук флейты в ночи. Рассказчик мечтает об отъезде в Америку; увы! один из двух алмазов, которые он пытается заложить в ломбард, имеет изъян, "черную болезнь", и ни один ювелир не соглашается принять его. Он все-таки уезжает: одна знакомая, узнав о его намерениях, дает ему пять тысяч франков и переезжает к нему в качестве любовницы (фиктивной) -таким образом она получает право проживать в его квартире. В Нью-Йорке он становится секретарем у русского адвоката, который не выходит из дому, живет отдельно от жены, а та только и делает, что требует у него денег, для себя и для пекинеса Дэйзи. Секретарь быстро превращается в слугу: он вынужден стирать рубашки, пришивать пуговицы... Дочь адвоката Людмила, женщина разведенная и суровая, смягчается в общении с этим безоружным мечтателем. "Вы первый счастливый человек, которого я встречаю", - говорит она ему, и горемычному Евгению Петровичу остается только бежать подальше от этого палача в женском обличье. Он едет в Чикаго, город своей мечты, куда его зовет приятель, некто Дружин, собрат по выдуманному миру; его Чикаго-что-то вроде стальной фантасмагории в духе Пиранези. Здесь его ждет еще один пансион -жалкий, но все-таки сносный. Червяки из державинской оды "Бог" копошатся в голове ошеломленного гомункулуса. Кто он: червь или бог? "С самого начала в нем была болезнь", -сказал ювелир о бриллианте... Эта притча сверкает, как страз, искусственный камень, в котором нет и не может быть "порчи", и поделом...

Новеллы Нины Берберовой пользовались успехом. Их терпкий перезвон легко слушать. Кислота их тона проглатывается залпом, как стаканчик джина, от расхожей "достоевщины" по спине пробегают легкие мурашки. Пристрастие к пограничным между нормальностью и безумием психологическим ситуациям, к заплесневелым душам, раздавленным стыдом, злопамятностью, ненавистью к себе - все это выливается в болезненную, навязчивую интонацию, еще усугубленную мрачностью стиля. Аккомпаниаторша из одноименной новеллы - существо, обреченное на прозябание в тени, на унижение. Она "аккомпанирует", сопутствует жизни и счастью других людей, в том числе женщины, которой она служит и которую втайне боготворит. Эта певица принадлежит к великолепной породе людей, "которым не удается потерять чувство какого-то постоянного счастья". Неблагодарная аккомпаниаторша сопровождает Марию Николаевну в изгнание, где та повторно делает блестящую карьеру; она шпионит за певицей, раскрывает ее тайну, застигает ее врасплох на месте адюльтера; она живет чужой жизнью, завистью, потаенной и осмеянной любовью. Некоторые существа словно оцепенели с самого рождения, другие "имеют в себе нечто великолепное", что делает их неуязвимыми для ран и омертвения. Счастливая женщина уезжает в Америку, несчастная аккомпаниаторша остается в бесприютном Париже - "одна, без человека, без мечты, без чего-то, с чем только и можно жить среди вас, люди, звери, вещи...".

С таким же одиночеством, с тем же кисловатым перезвоном лаконичного стиля мы встречаемся в повести "Лакей и девка". Сценарий здесь также "достоевский", но меньшего масштаба. Психологические мотивировки могут показаться излишне краткими, но слабость, анемичность людей и их судеб прорисована точными, уверенными, словно на гравюре, линиями. Жизнь падшей женщины, жалкие средства к существованию, поиски благородного рыцаря, который заботился бы о ней, как в романах XIX века, русско-цыганские рестораны Парижа, тени старых жуиров на пустом экране безымянной столицы. "Лакей" был некогда поручиком гвардейского "Николаевского кавалерийского полка". Он охвачен маниакальным желанием "восстановления в памяти" старых домов, "которые безотлагательно напоминают о гвардии". Старый дом - Россия; она пробуждает воспоминание об этой гвардии в потрепанной, засаленной, обескровленной памяти, которая и есть Изгнание. Связь поручика-лакея и проститутки, ищущей защитника, может кончиться только катастрофой, тоскливым возгласом "зачем мы живем?" и волосатыми пальцами, которые тянутся к белой нежной шее и смыкаются вокруг нее, несмотря на отрезвление, неизбежно следующее за кошмаром...

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Бесстрашная Берберова