Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Тринадцатое колено"


Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Тринадцатое колено"

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Жорж Нива


XIV. Русские изгнанники
"Тринадцатое колено"



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999



Русские кладбища за границей в последние годы притягивают множество приезжих из бывшего Советского Союза. Некрополь в Сент-Женевьев-де-Буа стал местом обязательного паломничества. Взглянуть на надгробия генерала Юденича, Мережковского и Зинаиды Гиппиус, Бунина и его жены, поклониться могилам Сергея Лифаря, барона Врангеля, поздороваться с Виктором Некрасовым, прах которого покоится в усыпальнице "семьи друзей", и, быть может, прошептать его скороговорку-заклинание: "Саперлипопетт!" -значит прикоснуться к миру художников, писателей, артистов, военных, которые страдали, пережили изгнание, жестоко спорили друг с другом, но теперь мирно покоятся под сенью православных могильных крестов. Этот мир существует и в наши дни, сохраняя прежние религиозные разногласия (по епархиальной принадлежности храмы, причт и прихожане делятся на "московские", "зарубежные" и "экуменические", находящиеся в ведении Константинопольской патриархии), молодежные движения, разбросанные по Франции православные храмы и часовни, благотворительные ярмарки, еженедельные периодические издания (в том числе газету "Русская мысль", которую некоторые склонны считать сильно "окатоличенной", чуть ли не троянским конем в лагере православных). Мало сказать, что этот мир настоящей, "идеологической" русской эмиграции (новая, американская - почти исключительно экономическая, аргентинская - крошечная, замкнувшаяся в узком монархизме, смахивающем на фашизм) только завораживает Россию-метрополию, которая ищет сейчас новый путь. Более тою: ей кажется, что эмиграция прячет ключ к тайне выживания, и метрополия хочет его отобрать. Президент Ельцин, посетивший Францию с государственным визитом в феврале 1992 г., не стал ужинать с первыми лицами государства в Версале, как того требует этикет, зато принял у себя русских эмигрантов. Этот вечер стал настоящим праздником встречи. Ельцин сделал удивительный жест - попросил у эмиграции прощения за все, что ей пришлось вытерпеть от родины-мачехи...

Еще недавно советские книги об эмиграции тщательно отделяли зерна от плевел. Были, мол, те, у кого Родина не выходила из мыслей, кто страдал от ностальгии, - и это были "наши"; другие, непримиримые враги, оставались бесчувственными к "дыму отечества". "Ностальгия", -повторял Андрей Тарковский в своем предпоследнем фильме, и на руинах античного храма в Италии появлялась русская избушка, окутанная туманом родной страны и печальных воспоминаний режиссера. До сих пор метрополия обращалась к диаспоре с главным вопросом: "Когда вы вернетесь?" И возвращались (Куприн), и едва не возвращались (Бунин), и забирали советский паспорт, но не ехали (Вадим Андреев); только сейчас Россия с трудом начинает привыкать к тому, что ее дети могут жить вдали от нее. Некоторые эмигранты едут назад (Ирина Одоевцева, последний осколок старой эмиграции, скончалась в Ленинграде-еще не в Петербурге; Саша Соколов вернулся было, но снова отбыл в Канаду; поэт Юрий Кублановский возвратился на самом деле). И отношение к эмиграции не перестает быть эмоциональным. Столько русских бежали из России, ненавидели ее...

0

2

Ряд книг, вышедших в метрополии, несет на себе отпечаток этой едва ли не патологической страсти к эмиграции. Издана антология "Литература русского зарубежья". Владимир Большаков описал свое путешествие по Франции (в том числе "русской") в книге "Русские березы под Парижем" (М., 1990), которая завершается интервью с Питером Устиновым, "русским гражданином мира". Книга написана живо, увлеченно, очень "по-горбачевски". Труд Вячеслава Костикова "Не будем проклинать изгнание... Пути и судьбы русской эмиграции" (М., 1990) значительно серьезнее. Это летопись культурной и общественной жизни эмиграции, довольно эмоциональная, целиком написанная под знаком вопроса о специфике русского эмигранта. Почему он так страдал от ностальгии? Почему не старался привыкнуть к новой стране, как это делали другие приезжие? "Мы были привидениями, блуждавшими по улицам огромного города <...> птицами, согнанными с гнезд", - писал Алексей Толстой накануне возвращения в СССР. Но будущего "советского графа" менее, чем других, волновали события 1921-1922 гг.: голод, высылка за границу ЕДКусковой и прозаика Михаила Осоргина, деятельных членов Комиссии помощи голодающим. Костиков приводит слова Горького, огорошенного таким поворотом дела: "Лубянке" (то есть ЧК) не нужна была независимая Комиссия. Голод предоставил Ленину возможность избавиться от строптивых интеллектуалов, "поприжать" духовенство... Для тех эмигрантов, кто до сих пор не решался сжечь за собой корабли, эти действия новой власти оказались последней каплей. Так, Владислав Ходасевич под влиянием этих событий пришел к выводу о том, что ему не следует возвращаться... Многое решили и аресты эсеров в 1922 г. Горький обращался за помощью к Анатолю Франсу. Здесь Костиков становится очень осторожным и пишет, что эмигранты-эсеры втянули Горького в свои дела, о которых он не имел ясного представления... Напомню: книга писалась в разгар перестройки; икона Горького еще висела в красном углу...

Книга "О русском крестьянстве", написанная Горьким за границей в 1922 г., встретила неодобрительный прием как в эмигрантской, так и в советской печати. Жестокий, во многом несправедливый приговор, вынесенный писателем русскому крестьянству, спровоцировал настоящую рукопашную схватку.

В СССР менее всего были известны эмигранты-"социалисты". Имена В.М. Чернова, Ф.И. Дана, Бориса Николаевского либо обходили молчанием, либо упоминали исключительно как ругательство. Аккуратно, вооружившись печатными источниками, Костиков вводит эти фигуры в свое повествование, и это должно было сильнее всего поразить советского читателя. Трогают и привлекают выведенные им образы "русских сирот", "русских мальчиков", выброшенных в 1930-е годы на тротуары Парижа и совершенно неведомых советской публике: автор "Забытого поколения" Владимир Варшавский, умерший (или покончивший с собой?) от передозировки наркотика, Борис Поплавский, композитор Владимир Вильде, ставший борцом Сопротивления и расстрелянный гитлеровцами.

Среди многих эпизодов, которые излагает Костиков, касаясь заигрывания СССР с эмиграцией, особенно интересна история "Союза советских граждан", к которому я еще вернусь. Они были арестованы по приказу французского министра внутренних дел и высланы из страны в ноябре 1947 г. В 1956 г. в Симферополе я познакомился с одним из этих людей. Андрей Палеолог, единственный из всех репатриантов, не был арестован по возвращении в СССР. До сих пор помню, как я был поражен, столкнувшись с этим изысканным "французом" в курортном Крыму. Рассказ о похищении генерала Алексея Кутепова в 1930 г., генерала Евгения Миллера - в 1937, о том, как чекисты вербовали русских эмигрантов-интеллигентов (в том числе С.Я. Эфрона, арестованного по возвращении в СССР и вскоре расстрелянного НКВД), придает трагический оттенок этой хронике, и без того весьма мрачной. Похищение Миллера, предательство его друга генерала Скоблина, арест жены последнего, певицы Надежды Плевицкой, -эти события складываются в печальную историю, о которой в свое время писали все газеты. Книга Костикова, неровная, особенно в тональности авторских пояснений (что неудивительно, ведь автор работал над ней с 1972 по 1989 г.), все же раскрывает перед читателем волнующую картину радостей и несчастий русской эмиграции - "тринадцатого колена" русского Израиля. Оно, по выражению Михаила Осоргина, обладало "нежеланной свободой" и зачастую умело распоряжаться ею не лучше, чем сегодняшняя Россия. И все же мыслители и богословы эмиграции(Г.П. Федотов, Бердяев, тот же Осоргин) сформулировали, как нужно пользоваться свободой, создали оригинальные философские концепции демократии, тоталитаризма, социализма, подобных которым в СССР, разумеется, возникнуть не могло. В 1936 г. Осоргин писал другу, оставшемуся в России: "В отношении к нашей стране между нами не может быть различия. Я люблю Россию не наивной любовью человека русской культуры, созданной поколениями идеалистов и реалистов. Я прожил за границей почти четверть века. Я проклинаю и благодарю за это реалистов русской политики, по праву власти искалечивших мою судьбу. Я не стал европейцем, просвещенным мещанином, крохоборцем и служителем полицейского культа. Но я знаю Европу и потому люблю Россию: ты любишь ее, потому что не знаешь Европы, но зато ты, конечно, лучше знаешь СССР".

0

3

* * *

Эмигранты написали несколько книг об эмиграции. Назову детальную "Историю русской литературы в изгнании" Глеба Струве (1956), сборник статей Н.Полторацкого (1972). "Russia Abroad: A Cultural History of the Russian Emigration, 1919-1939" (1990) -труд Марка Раева, американского историка русского происхождения. Эта книга, оснащенная цифрами и фактами, наконец позволяет разглядеть и проникнуть в тайну культурной и национальной живучести: русские эмигранты охотно (и не совсем корректно) сравнивают себя с детьми Израиля, сохранившими родину в самих себе.

Американец Раев -дитя русской эмиграции. В предисловии к своему исследованию он часто переходит на тон воспоминаний. Еврейский подросток, семья которого уехала из России в Германию, откуда, в свою очередь, была изгнана фашистами, учился в Париже, в лицее Мишле; на противоположной стороне улицы находился русский бакалейный магазинчик. Лишь немногие эмигранты смогли вывезти из России какие-то средства... Большая часть жила очень бедно. Русская эмиграция - вовсе не единственная в нашем столетии волна сорванных с места людей, влачивших полунищенское существование. Но только русские эмигранты считали себя "новым Израилем" в плену вавилонском, еще одним кораблем "Мэйфлауэр", увозящим из оскверненной отчизны семена будущего нравственного обновления (так в XVII веке пуритане устремлялись из Европы к берегам Нового Света).

Раев освещает в своем труде все уголки русской диаспоры - от Харбина до Праги, Берлина, Белграда и Парижа. Доказываемый им документально тезис таков: эмиграция повсюду жила почти исключительно собственной культурой. Гипертрофия культуры-это и есть "заграничная Россия", "a Russia abroad".

Русский эмигрант покидал отечество после гражданской войны и прихода большевиков к власти. Социологический срез эмиграции показывает, что в ней были выходцы из всех сословий с незначительным преобладанием интеллигентов. Такой эмигрант и помыслить не мог о возвращении на родину, пока там правили большевики, - однако он не думал и о том, как ему жить в новой стране. Мысли его были заняты прежде всего тем, как сохранить увезенное с собою культурное наследие - сокровища традиций, творческий талант. Он наотрез отказывался быть "иммигрантом" и вырабатывал что-то вроде "двойной культуры". Отчасти поэтому его не тянуло в "плавильный котел" Соединенных Штатов. В качестве прибежища он выбирал прежде всего страны, граничившие с Россией: Латвию, Литву, Эстонию, Германию (Берлин), Югославию (Белград), где король Александр I был очень расположен к русским изгнанникам, Чехословакию, где президент Томаш Масарик развернул "русское движение" - не только из симпатии или благодарности к России, но и потому, что был убежден: Русский университет в Праге, основанный на выделенные им средства, вырастит граждан будущей, постбольшевистской России.

Жизнь русского эмигранта -трудная, одинокая, печальная -известна нам по рассказам Бунина, Тэффи, Дон-Аминадо, Нины Берберовой и особенно Гайто Газданова. Этот писатель зарабатывал на жизнь как водитель ночного такси, узнал жизнь "дна" и повторял как заклинание: "Мне не удавалось привыкнуть". Газдановский Париж населен светскими женщинами, распутницами и клептоманками, покорными, безмолвными проститутками, сумасшедшими, ясновидцами; он напоминает Париж Жерара де Нерваля: самоубийца висит на фонарном столбе, шляпа у него на голове словно "нарочно нахлобучена каким-то мрачным шутником". На повороте этого ночного лабиринта подонков общества узнаешь: "похищен один русский генерал", а жене Федорченко пришлось сделать несколько дополнительных выходов, потому что ее муж купил себе револьвер...

"Мне часто приходило в голову, - пишет Газданов, - что основным и неизменным свойством той жизни, которую я был вынужден вести, была непредвиденность и неизбежная шаткость будущего". В грязном ночном Париже Газданова мелькают русские тени, отмеченные печатью "той чистой и бескорыстной меланхолии, которую обычно приписывают поэтам".

0

4

Профессор Раев прикрепляет к этой унылой картине подтверждающие ее статистические таблицы. Русские эмигранты - преимущественно одинокие, утратившие прежний социальный статус люди. Особняком стоят казаки: они увезли с собой атаманов, социальную структуру, знаменитое и фантастически великолепное мужское хоровое пение (наиболее известен казацкий хор Жарова). Декрет советского правительства в 1921 г. лишил всех эмигрантов гражданства: они оставались под иллюзорной защитой бывшего царского посла в Париже В.А. Маклакова и членов врангелевского правительства, в том числе упоминавшегося выше генерала Миллера. Эмиграция восторженно встретила интеллигентов, высланных из России на "философском пароходе". Однако новые бесчинства укрепили мысль о том, что эмиграция "унесла Россию с собой" -по выражению Романа Гуля, которому понадобились многие годы на то, чтобы порвать с родиной окончательно.

Прозябая в нищете, эмигранты не опускали рук ни в области культуры, ни в том, что касалось религиозной жизни. Подобно польской эмиграции прошлого столетия (Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Иоахим Лелевель и многие другие), воплощавшей Польшу в то время, когда Польши как таковой не существовало, русская эмиграция строила свой собственный образ. Интереснейшая глава в книге Раева посвящена системе эмигрантского образования. Русские школы Берлина, Белграда, Парижа сначала давали полное образование, затем стали дополнительными. Неприятие советской орфографии и переиздание старых учебников углубляли пропасть между эмигрантской и советской школой. Впрочем, после сталинских преобразований школы в 1930-х годах и с появлением (или, скорее, созданием - по указке Сталина) нового национализма эта пропасть в какой-то мере сузилась. Эмигрантская школа преследовала две цели: адаптировать русских детей к жизни в чужой стране и развить в них чувство "русскости", принадлежности к России.

Роль церкви в осуществлении этих задач неуклонно возрастала. Раев показывает, что изгнание сделало русских более терпимыми в религиозных вопросах, сблизило их с евреями (характерный пример - редакция журнала "Современные записки"), но его выкладки убеждают еще и в том, что значение православной церкви росло, что большая часть русской интеллигенции, религиозно индифферентной и уж во всяком случае настроенной решительно антиклерикально, за годы изгнания постепенно приближалась к церкви -принимала участие в приходской жизни, отправляла детей в летние лагеря для православной молодежи. Карловацкий раскол, нараставшая вражда между митрополитом Евлогием и новым церковным руководством по большому счету не помешали складыванию широких кругов православных. К вере пришли в эмиграции прозаик Борис Зайцев, журналист Иван Бунаков (Фондаминский).

Национальный праздник эмиграции, "день русской культуры", отмечался 6 июня, в день рождения Пушкина (церковь настаивала на 28 июля, когда по православному календарю празднуется память благоверного князя Владимира, но безуспешно). Важнейшие учреждения "заграничной России" -университеты и издательства. При помощи американских протестантских организаций Н.А. Бердяев, высланный из России в 1922 г., основал в Берлине религиозно-философскую академию, в 1925 г. переехавшую в Париж. Редакционная статья в первом номере журнала "Путь" (сентябрь 1925 г.) подчеркивает уникальный характер "русского рассеяния". "Путь" искал смысл и предназначение эмиграции, объединившей "громадные силы, ставшие ненужными России". Миссия эмиграции -религиозная. Предписываемая историей аскеза, самоотречение заставляет нас, по мысли Бердяева, идти навстречу западному христианству, видеть в этом испытании призыв не замыкаться в "русской идее". Журналу Бердяева оказывал поддержку митрополит Евлогий (в пику Русской Зарубежной церкви). Вместе с единомышленниками Бердяев основал - сначала в Праге, затем в Париже - Русское Христианское Движение, которое существует и поныне, издает журнал "Вестник РХД", сыгравший значительную роль в жизни эмиграции и (трудами Никиты Струве) свободно распространяемый сейчас в посткоммунистической России. Основная идея РХД состояла в "воцерковлении" светского мира. Журнал "Новый град", который основали в 1931 г. Г.П. Федотов, Ф.А. Степун и И.И. Бунаков, разрабатывал философию истории, весьма близкую к идеям Бердяева. Возникший в самый разгар мирового экономического кризиса, журнал искал связь этого социального и философского упадка с предшествующими событиями в России. Эсхатологические интонации "Нового града" четче выступают на общеевропейском, а не только русском фоне. В первом номере журнала читаем: "На свободу в Европе совершаются многочисленные покушения - в России вся страна превращена в тюрьму". Мечта о "новом граде", сходном с "градом Божиим" Блаженного Августина, о возрастании роли церкви в обществе сплеталась с борьбой против фашизма и коммунизма. "Христианские церкви в наши дни вырабатывают огромную социальную энергию, их цель - объединить и организовать разобщенный мир". Свобода личности и социальная справедливость - вот две опоры в этой борьбе.

0

5

"Встреча с Западом" не была пустой мечтой. Раев пишет о "франко-русских вечерах" 1928-1930 гг. Федотов и Станислас Фюме помещали отчеты об этих мероприятиях в журнале "Cahiers de la Quinzaine", основанном знаменитым поэтом Шарлем Пеги. Шел диалог с французскими и бельгийскими социалистами. Бердяев входил в редакционную коллегию католического журнала "Esprit", принимал участие в съездах католических теологов и философов, сам организовывал интерконфессиональные встречи. Русских мыслителей круга "Нового града" и "Пути" привлекал также "религиозный социализм" лютеранина Пауля Тиллиха, гуманизм неотомистических концепций Жака Маритэна. Фюме, Тиллих и Маритэн настоятельно просили своих русских друзей знакомить их с ситуацией в России.

Одна из основных проблем, разбираемых в книге Марка Раева, - итог встречи "Россия - Запад". Между разными мирами наводились пешеходные мостки, мосты (журнал под таким названием выходил в послевоенное время). Блистательный эссеист Владимир Вейдле писал и по-русски, и по-французски; частично или полностью на "новый" язык перешли Анри Труайя, Жозеф Кессель, Зоя Ольденбург, Зинаида Шаховская. Книга Кесселя "Сибирские ночи" с чудесными иллюстрациями Александра Алексеева, русского художника (американца по паспорту), работавшего в Париже, - малая толика вклада русской диаспоры в западное искусство. Этому аспекту в труде Раева уделено, пожалуй, незаслуженно мало внимания. Напомню, что Юрий Анненков иллюстрировал книги Дюртена и многих других французских писателей. Иван Шухаев (до возвращения в Россию) и Дмитрий Бушен при поддержке таких французских издателей, как Шифрин (основатель знаменитой книжной серии "Bibliotheque de la Ple?ade"), за границей продолжили и обновили русский "Серебряный век" - плодотворнейший период контактов России с Западом. Борис Шлёцер и Петр Сувчинский были замечательными культурными "проводниками" в области музыковедения. "Русский Париж" (Раев пишет о нем менее подробно, чем о "русском Берлине") -это Сутин в живописи, Стравинский и Прокофьев в музыке, Кессель в литературе, Янкелевич и Гурвич в философии и социологии (называю лишь некоторые имена). Философ Александр Койре рассказал западной публике о немецких корнях русской славянофильской мысли 1830-х годов, Кожев занимался исследованием парижского гегельянства.

Здесь стоит сделать некое уточнение: эти художники и философы были совершенно неизвестны "низовому" русскому эмигранту, чей грустный образ и специфическое наречие (к нему восходят многие употребительные французские слова русского происхождения -типа "бистро") запечатлены в рассказах Тэффи. Ежедневные русские газеты - "Последние новости", издаваемые либералом П.Н. Милюковым, и монархистское "Возрождение" - привлекали несравненно больше читателей, чем интеллектуальные эмигрантские журналы. В "Возрождении" регулярно печаталась хроника литературной жизни, в том числе статьи Ходасевича. Любимым писателем эмиграции был Марк Алданов, и Раев объясняет этот феномен. В многочисленных исторических романах о революциях (Великой французской и русской) он изо всех сил своего исторического скептицизма противостоял двойственному позитивизму вчерашней интеллигенции, идее "прогресса", которая совершенно перестала устраивать русского эмигранта-либерала (ведь оставаясь верным ей, следовало признавать большевизм нужным и полезным явлением). В романах и эссе Алданов воскрешал роль случая и личности в истории, проливая таким образом бальзам на душу эмигранта. Его произведения имели значительный успех. К тому же он расширял русский интеллектуальный горизонт, делая героями своих сочинений Декарта, Лейбница, Талейрана; написанное Алдановым помогало русской эмиграции ощутить себя частью Европы.

0

6

С диаметрально противоположной точки зрения смотрели на историю "евразийцы". У них был собственный ответ на вопрос о том, кто мы такие. Милюков, которого Марк Вишняк окрестил "русским европейцем", утверждал: мы часть Европы, но часть отсталая. "Евразиец" Н.С. Трубецкой был убежден, что Россия -страна не столько европейская, сколько азиатская, что противоречие между восточным православием и западным христианством - глубинное, непреодолимое. Для "евразийцев" вопрос о диалоге с Западом и тем более с "латинством" не стоял вообще.

Раев справедливо отмечает, что "евразийское" движение потерпело неудачу. Оно просуществовало недолго: одни "евразийцы" быстро отошли в область чистой лингвистики, другие профессионально занялись музыковедческими штудиями... Не все были готовы к "смене вех", к возвращению в большевистскую Россию. Пример Н.В. Устрялова, сгинувшего в застенках Лубянки вскоре после приезда в СССР, убеждает, что они были правы...

Посредине между "европейством" Милюкова и резким неприятием Запада находились эстеты, позиции которых отличались некоторыми деталями.Вейдле не без основания обвинял соотечественников в том, что они плохо знают настоящую французскую культуру. Но и на этом поприще были успехи, в том числе переводы Георгия Адамовича из Сен-Джона Перса.

Раев - историк, и потому его интересуют исторические труды эмигрантов. У "евразийцев" был свой историк - Г.В. Вернадский, который уже в Америке написал фундаментальную "Историю России". Раев подробно освещает деятельность пражского семинария профессора-византиниста Никодима Кондакова ("Seminarium Kondakovianum"), откуда, кроме Вернадского, вышли богослов Владимир Лосский, историк Николай Андреев (впоследствии профессор Кембриджа). Плеяда историков общественного движения также необыкновенно интересна: в Берлине Сергей Гессен основал "Архив русской революции", в Праге при поддержке Масарика возникли "Русские исторические архивы за границей" (в 1945 г. документы были вывезены из Чехии КГБ и до сих пор остаются недоступными исследователям). Французские ученые по сей день обращаются к трехтомной "Истории России", написанной Милюковым и Эйзенманом в сотрудничестве с французским историком-позитивистом Шарлем Сеньобосом. Монументальный труд Милюкова "Очерки по истории русской культуры" отмечен позитивистским, приземленным мировоззрением автора.

Раев демонстрирует, до какой степени историки, юристы и критики преувеличивали значение русской литературы - подлинного воплощения "русского духа". "Русскость для них была своего рода духовным подвижничеством, которому предавались великие писатели от Ломоносова и Державина до романистов XIX столетия". Русская литература становилась истинной "отчизной" диаспоры (как для В.Г. Короленко в начале нашего века). Верно и то, что русская музыка и русский балет на Западе отчасти теряли яркую национальную окраску. Дягилев многое заимствовал у французов, Стравинский испытал значительное влияние неоклассицизма, по природе своей вненационального. Зато классическая литература, которую выпускали берлинские издательства "Петрополис" и "Слово", принадлежала только эмиграции. Шофер парижского такси или рабочий на заводе Рено в пригороде Бийянкур могли сказать, что Пушкин и Тютчев -их последнее и уникальное достояние, святыня, талисман, скрашивающий суровость заграничного бытия. Федотов называл Пушкина "певцом свободы и империи", последним из великих русских мыслителей, кто сумел сочетать любовь к свободе с любовью к империи. После Пушкина возник тип русского интеллигента, ненавидевшего власть и погибшего от того, что империя и свобода для него исключали друг друга. "Россия не выживет, если не исполнит желания своего поэта и не вдохнет легкости свободы в тяжесть своей воскресшей империи"86. Вейдле напоминал о любви и тяге Пушкина к пяти великим современным ему европейским культурам; пушкинский гений должен был помочь эмигранту освоить новую культуру, хотя как раз Пушкину Европа ответила черной неблагодарностью: в Европе его практически не знают. Быть может, этот "пушкинский парадокс" повторился в судьбе русского эмигранта?

0

7

Да, должно быть. Литература была квинтэссенцией эмигрантской России и "русскости", унесенной на подошвах сандалий. Однако Раев совершенно неубедителен, когда пишет, что после Второй мировой войны "русскость" переместилась из Европы в Америку. На мой взгляд, он преувеличивает роль богослова Г.В.Флоровского. Разве Свято-Владимирская православная богословская академия в Нью-Йорке полностью заменила парижское Сергиевское Подворье? Единственная русская ежедневная заграничная газета выходит сейчас в Америке - но как же она американизирована... В фильме "Охотник" ("The Hunter") перед нами смехотворное зрелище американизированного православия, сведенного к нескольким обрядам. Да, по окончании войны журнал "Социалистический вестник" действительно переехал в США, но лишь для того, чтобы в 1961 г. тихо скончаться. Несомненно, американские университеты обладают сейчас приобретенными за полновесные зеленые доллары архивами русских писателей (архив Адданова - в Стэнфорде, Мережковского - в Урбане, многие другие - в Колумбийском университете). Франция просто-напросто позволила украсть у себя огромный кусок собственного "франко-русского" прошлого.

Сегодня русская эмиграция как исторический этап заканчивается. Она осталась на Западе: потомки старых эмигрантов и новоприбывшие не имеют никакого желания уезжать назад. В конце 1920-х годов Марк Слоним размышлял о том, сколько существует русских литератур -одна или две? Сейчас ответ ясен, и он совпадает с мнением проницательного Слонима: одна, одна-единственная!

О русской диаспоре Солженицын написал: "Она была рассеяна жесточе, чем двенадцать колен Израилевых". Ей не удалось "полонить весь мир", зато она сумела спасти важную часть того, что зовется Россией, столь необходимую для нынешнего национального возрождения.

--------------------------------------------------------------------

86 Современные записки. 1937. Т.63.

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- "Тринадцатое колено"