Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Цирк братьев Труцци: Иван Бунин


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Цирк братьев Труцци: Иван Бунин

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Жорж Нива


XIV. Русские изгнанники
Цирк братьев Труцци: Иван Бунин



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999



В "Жизни Арсеньева", бесспорном бунинском шедевре, автор в слегка стилизованной под роман форме преподносит читателю обретенные в изгнании воспоминания о России-стране его детства, первой любви, сильнейшей страсти. Эта книга-восхитительный гимн России и жизни. Но в глубине этого гимна лежит смерть.

Длинный бунинский синтаксический период, оснащенный величественными составными прилагательными, которые наплывают друг на друга (как в таинственнейших и глубочайших из стихотворений Тютчева), -одно из самых блистательных достижений русского языка, каким я его знаю и чувствую. Он исполнен ароматами, щедро оперен парусами, устойчив и величав. Это совершенно книжный язык, которым никогда не разговаривают (но ведь и французы не говорят языком Пруста), однако его неторопливое развертывание, кажется, соответствует чему-то самому сокровенному - сущности бытия, памяти, живого существа.

Вот ребенок идет в цирк. Медленно, протяжно, словно неудержимый хмель, накатывает очарование. Да простит мне читатель длинную цитату: по ней, как по мосту, я попытаюсь войти в чудо.

"А вечером мы сидели в огромном и ледяном шатре братьев Труцци, резко и приятно вонявшем всем тем, чем всегда воняет цирк. Резко, попугаями, вскрикивали, вылетая на арену под гогот публики и со всего размаху шлепаясь с притворной неловкостью животом в песок, широкоштанные клоуны с мучными лицами и оранжево-огненными волосами, за ними тяжело вырывалась старая белая лошадь, на широчайшей, вогнутой спине которой стоя неслась вся осыпанная золотыми блестками коротконогая женщина в розовом трико, с розовыми тугими ляжками под торчащей балетной юбочкой. Музыка с беззаботной удалью нажаривала: "Ивушка, ивушка, зеленая моя", чернобородый красавец директор во фраке, в ботфортах и в цилиндре, стоя и вращаясь посреди арены, равномерно и чудесно стрелял длинным бичом, лошадь, круто, упрямо выгнув шею, вся завалившись вкось, тяжким галопом мчалась по самому краю круга, женщина выжидательно пружинила на ней и вдруг с каким-то коротким кокетливым криком взвивалась и с треском прорывала бумажный щит, вскинутый перед ней шталмейстерами в камзолах. А когда она, стараясь быть легче пуха, слетала наконец с лошади на изрытый песок арены, с чрезвычайнейшей грацией приседала, делала ручками, как-то особенно вывертывая их в кисти, и, под бурю аплодисментов, с преувеличенной детскостью, уносилась за кулисы, музыка вдруг смолкала (хотя клоуны, расхлябанно шатаясь по арене с видом бесприютных дурачков, картаво кричали: "Еще полпорции камаринского!") и весь цирк замирал в сладком ужасе: шталмейстеры с страшной поспешностью бежали на арену, таща за собой огромную железную клетку, а за кулисами внезапно раздавался чудовищный перекатный рык, точно там кого-то мучительно тошнило, рвало, и затем такой мощный, царственный выдых, что до основания сотрясался весь шатер братьев Труцци".

0

2

Спирали трех фраз этого виртуозно написанного отрывка идут сначала по две, потом по три. И цирк, и, вероятно, память обладают кольцевой структурой. Наездница на спине у лошади -кульминационная точка в этой карусели воспоминаний... Уловки цирка, уловки вспоминания, уловки изгнания. Память театральна, как цирк, ей нужны опилки и гам, она по очереди выталкивает на арену свои номера - словно из-за кулис появляются все новые циркачи... Так происходит и у Мандельштама: концерт на вокзале в Павловске или цирк Чинизелли приподнимают занавес памяти.

Маленький Арсеньев переходит из мира мечтаний о Дон-Кихоте и рыцарских замках в "океанский, тропический" мир Робинзона Крузо. Его пьянит запах ладана в церкви, чудная вселенная богослужения, мученики первых веков христианства. Ему открывается точеное изящество и строгость пушкинских сказок, волшебство пролога к "Руслану и Людмиле". "Казалось бы, какой пустяк - несколько хороших, пусть даже прекрасных <...> стихов, но эти стихи на весь век вошли во все мое существо, стали одной из высших радостей, пережитых мной на земле". В рассказе об этом тоже присутствует магия круга, "ворожба кругообразных, непрестанных движений": ученый кот ходит по златой цепи вокруг зеленого дуба, все ходит и ходит...

Настоящая жизнь была бедной и простой, ребенок рос "в чистом поле, которого даже и представить себе не может европейский человек, выросший во Франции, Германии, Италии, на берегах океана или Средиземного моря, в Альпах и Пиренеях, в поле, которое мне самому кажется довольно странным, которое после всего, пережитого мною за полвека моего бесконечно разнообразного существования, не оставило мне от прошлого совершенно ничего, настолько ничего, что я подчас ужасаюсь".

Фамильное имение приходит в упадок, его границы тают в небе и голых полях. Ничего нет, кроме полей, бескрайнего травяного моря, проселков, по которым тащатся телеги, кудахчущих кур да купола церкви "с грозным седовласым Саваофом, простершим длани над сиреневыми клубами облаков и над своими волнистыми, веющими ризами".

Бедный и бесконечный мир, откуда родом Арсеньев, -это неевропейская Россия, огромная иллюстрация "русской страсти ко всяческому самоистребленью". Эта страсть отличала не одних дворян. "Почему в самом деле влачил нищее существование русский мужик, все-таки владевший на великих просторах своих таким богатством, которое и не снилось европейскому мужику?.." Купец, предаваясь "диким размахам мотовства" и проклиная собственную алчность, в один миг разорял все, что было создано ценой ужасающего стяжательства...

0

3

Такова бунинская Россия -сны об изобилии в одеждах беспредельной нищеты, вырождение дворянства и таланта... А великий и неизмеримо далекий Саваоф осуждающе взирает на этот зияющий распад...

Видимо, Бунин был до некоторой степени циником. Его "деревенские рассказы" жестокостью намного превосходят чеховские; его произведения о любви грубы, животны, если угодно, "мачо", любовь здесь - западня, ловушка для плоти, расставляемая женщиной. Объятия неистовы, предательства неизбежны и гибельны. "Темные аллеи" Бунина и впрямь темны, они ведут к отчаянию. А Бога-утешителя нет. От непредсказуемости и пустоты жизни "бунинский человек" прикрылся, как щитом, разновидностью стоицизма собственной выделки. Отец Арсеньева говорит сыну за поминальным обедом после похорон их соседа и друга Писарева: "Знаю, знаю, душа моя, каково тебе теперь! Мы-то уж все обстреляны: а вот на пороге жизни да еще с таким несовременным сердцем, как у тебя..."

Таким же несовременным сердцем обладал, вероятно, и сам Бунин. Тот Бунин, раздумьям которого о смерти присуща величественность, сходная с барочной поэзией чеха Бриделя.

Но какие же волны красоты накатывают из глубин памяти! С какой поразительной уверенностью написано о "хлебном рыжем жучке", о его мимолетном беге по ладони мальчика, о крутом спуске дороги на подъезде к городу, о медовом прянике, купленном мимоходом у старого Данилы. "На въезде в город сердце весело сжималось в опьянении необыкновенно крутого спуска по склону каменистой горы, под влиянием новизны, силы и обилия впечатлений".

Семейное гнездо опустело задолго до того, как кончилось детство Арсеньева. Он пригубил чашу изгнания прежде, чем изгнание стало реальностью. Бедность (и ненависть к сытым, и презрение к тем, у кого есть постоянный кров), пережитая мальчиком с необыкновенной силой, позднее дала Бунину, человеку безнадежно чувственному, оружие против безмерного отчаяния. Разрушение семьи и утрата России с давних пор шли рука об руку. Россия восхотела быть Иовом на гноище. Она была услышана, и желание ее исполнилось свыше всякого разумения. "И почему вообще случилось то, что случилось с Россией, погибшей на наших глазах в такой волшебно краткий срок?"

Наверное, ожидание начала вечерней службы в тихой сумрачной церкви навсегда запечатлелось в душе мальчика. Молчание все длится; диакон сейчас выйдет на амвон "со сдержанно-торжественным призывом: "Восстаните!"", возгласы "аминь" прозвучат согласно и тихо; что-то происходит за закрытыми царскими вратами. Все вокруг и насторожено, и печально, и околдовано в одно и то же время. Впоследствии память дарует автору такое же острое до болезненности очарование, такую же напряженную зоркость души. Пленяет и сводит с ума не само воспоминание, а его ожидание. Апостол Павел писал о человеческом теле: "Сеется в тлении, восстает в нетлении". Бунин веровал только в воскресение памяти. Именно она во всей чистоте и полноте нетления выступает из истлевшего времени. Речь здесь идет вовсе не о невозможном restitutio in integrum94: память сама выбирает, а избранное ею безупречно.

0

4

"Целая жизнь прошла с тех пор.

Россия, Орёл, весна... И вот, Франция, юг, средиземные зимние дни".

Странный вставной эпизод привносит в "Жизнь Арсеньева" дистанцию изгнания, заставляет почувствовать связующую силу литературы. Бунин живет в городке Грае (неподалеку от Ниццы). Из местной газеты он узнает о том, что на одной из соседних вилл скончался великий князь, "гигант-гусар в красном доломане", в 1894 г. сопровождавший траурный поезд с телом императора Александра II и виденный Буниным на вокзале в Орле. Два края жизни таинственным образом сопрягаются. Залитые солнцем, холодные, зимние Западные Альпы, начисто выметенные дыханием мистраля, запечатлеваются в памяти. Рядом громоздится древняя сарацинская крепость, грубая, почти вневременная. "Ехать ли туда? Это непостижимо странно - встретиться всего два раза в жизни и оба раза в сообществе смерти. Да и все непостижимо. Неужели это солнце, что так ослепительно блещет сейчас и погружает вон те солнечно-мглистые горы в равнодушно-счастливые сны о всех временах и народах, некогда виденных ими, ужели это то же самое солнце, что светило нам с ним некогда?" В ту же ночь поднимается мистраль. "Я встаю и с трудом открываю дверь на балкон. В лицо мне резко бьет холодом, над головой разверзается черно-вороненое, в белых, синих и красных пылающих звездах небо. Все несется куда-то вперед, вперед... Я кладу на себя медленное крестное знамение, глядя на все то грозное, траурное, что пылает надо мной".

От очарования цирка братьев Труцци - к ледяной магии этой ночи в Западных Альпах... Счастье страдания возвращается, подобно вспышке пороха озаряя память. "Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тьмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии..." Бунин напоминает нам, что у нас нет чувства собственного начала и конца. Мы всегда были здесь; мы всё еще здесь... Пока длится чудо памяти. Пока действует бальзам забвения...

-----------------------------------------------------------------------

94 полном восстановлении (лат.).

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Цирк братьев Труцци: Иван Бунин