Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Мистификация прежде всего


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Мистификация прежде всего

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Жорж Нива


XIV. Русские изгнанники
Мистификация прежде всего



//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999




Мистифицировать всех, кто будет писать о его литературных останках зубодробительную тарабарщину в жанре университетской диссертации на тему "Жизнь и творчество...", - таково было излюбленное занятие писателя Владимира Набокова. Некий австралийский исследователь, сочиненная коим биография Набокова вышла уже третьим изданием95, продемонстрировал это на собственном опыте (Набоков называл это "психоплагиаторством"): отец героя в романе "Дар" - некий гибрид, составленный из настоящего отца Набокова, польского ученого Пржевальского и ... самого Владимира Набокова-младшего, ибо сын передал отцу свою энтомологическую образованность - глубокие познания об отряде чешуекрылых. В романе "Пнин" главный герой обсуждает со знакомым научные достижения их общего коллеги Владимира Владимировича, то есть автора "Пнина"! И так далее, и тому подобное до бесконечности! Разные варианты "автобиографического" сочинения "Другие берега", очевидно, не могут дать удовлетворительных биографических разъяснений. Опираясь на один из лучших документов - переписку, которую Набоков вел в 1940-1971 гг. с американским романистом и критиком Эдмундом Уилсоном, - постараемся понять, что такое жизнь, настроения и юмор Набокова, серьезного дэнди.

Я прочел эти письма сразу по выходе в свет первого английского издания 1979 г., и у меня осталось неприятное впечатление: к самолюбованию корреспондентов вскоре присоединяется глухое взаимное непонимание, которое постоянно усугубляется новыми недоразумениями. Особенно меня раздражал Уилсон: он идиотски пытался учить Набокова русской просодии и ничего не понимал в его издевательстве над сталинской диктатурой ("Приглашение на казнь", "Bend Sinister"); короче говоря, Уилсон так часто оказывался, сам того не желая, в роли высокомерного невежды, что вся эта переписка показалась мне чем-то на редкость негармоничным. Признаюсь, при повторном чтении мои первые впечатления подтвердились, и я даже стал находить известное удовольствие в споре двух так мало понимавших друг друга людей, которые разругались окончательно после желчного разбора, которому Уилсон подверг знаменитый набоковский перевод "Евгения Онегина". Подробные и веселые комментарии Симона Карлинского делают еще приятнее чтение самих писем; эти примечания - едва ли не лучшее из написанного о Набокове - образуют вместе с текстом ученый и умный контрапункт.

"Банни" (Уилсон) - интеллектуал, романист, "либеральный" критик, и ему крайне сложно понять, что причина ненависти "Володи" (Набокова) к большевикам вовсе не ограничивается конфискованным в России семейным имуществом. В 1946 г. самого Уилсона, выпустившего сборник новелл "Воспоминания о графстве Гекаты", обвиняли в распространении порнографии - при этом он враждебно отнесся к литературным экспериментам автора "Лолиты". "Порнографию" Уилсона Набоков находил "поразительно невинной" и по этому поводу писал: "Читать все это так же приятно, как открывать банку консервов собственным пенисом". Веселился ли адресат, получив такой отзыв? Что-то сомнительно...

0

2

Неуютно быть литературным недругом Набокова; в этом убеждают и его романы, и еще более - курс лекций, прочитанный им в Корнеллском университете96. Это просто парад передергивания и жестокости. Профессор Набоков читал лекции, ни на йоту не отступая от заранее написанного текста, прерываясь только для того, чтобы нарисовать на доске цикаду (по поводу новеллы Ф. Кафки "Превращение"), и заставляя Достоевского "провести пренеприятные четверть часа": ведь это "писатель третьего ряда", барометр, показывающий приступы сентиментальной бесхребетности. Когда Уилсон заставил Набокова прочесть Жана Жене, тот поначалу восхитился тем, как написаны некоторые откровенные сцены (ибо, по собственному признанию, любил "непристойные книги"), но вскоре услыхал слабые "раскольниковские нотки" - и тут же вынес книге и автору смертный приговор.

Тщетно Уилсон пытался приобщить "непросвещенного" русского сочинителя к творчеству великих современников: Андре Мальро, например, был отвергнут с жестоким смаком - Набоков включил его в члены "Всемирной Компании Общих Мест". Уилсон, добрый американский романтик-либерал, увлекался Горьким и революционной литературой, а его собеседник, прочитавший все это, разумеется, в оригинале, не выносил ни "вязкой массы Гончаровых-Аксаковых-Салтыковых-Лесковых" (то есть всего русского реализма), ни "дряни, которая уже в течение 26 лет издается в России". Есть, конечно, "дюжина читабельных рассказов", но, "отыскивая эти съедобные кусочки среди нечистот, вы уподобляетесь бродяге, роющемуся в помойке". Набоков, в противоположность Уилсону, был начисто лишен университетской литературной терпимости: книга либо становится настольной, либо отправляется в мусорную корзину! Он не любил литературных "середняков", добросовестных поденщиков. Напрасно Уилсон огорчался и пытался отстоять свое мнение: Фолкнера Набоков отверг за "библейское урчание в животе", Генри Джеймса обозвал "бледной бессильной морской свиньей, с тошнотворными общими местами", Томас Элиот, Блок ("парусное суденышко, которое мальчик с "Пьяного корабля" пускает в плавание по канаве"), Пастернак ("Доктор Живаго" -роман, написанный горничной) -все они, сами того не подозревая, оказываются продолжателями папаши Гюго и обходятся с нами, как Жан Вальжан, укравший подсвечники у доброго епископа...

Иногда Уилсон одерживает победу, ибо в своих пристрастиях Набоков столь же пылок, сколь и в неприязни: "Холодный дом" Диккенса становится одной из его любимых книг; однако Набоков ведет с Уилсоном пространную полемику о неточности в деталях (самый страшный и непростительный грех): Уилсон читает повесть "Машенька" (1926) и одобряет ее, но сомневается, чтобы герои могли предаваться любви прямо в одном из берлинских такси, да еще на полу. Набоков клянется, что все это чистая правда, что он самолично опросил в Берлине многих таксистов (все они были русскими эмигрантами). Другой пример: в статье о "Евгении Онегине" Уилсон совершенно неверно истолковал дуэль Ленского и Онегина, представляя ее себе по кино или комиксам, то есть по схеме "отвернитесь! сходитесь! стреляйте!" Виновный в такой ужасной оплошности получил строгий нагоняй в форме лекции о дуэлях, с приложением рисунка. Многие из этих сочных, живых фрагментов вошли в примечания к переводу "Онегина" (а сами примечания слагаются в еще один роман Набокова) и в "Другие берега". Среди бесчисленных набоковских игр напомним о страсти переделывать русские названия на "colloquial English", разговорный английский, например: "my translation of You-gin One-gin"97 (имя и фамилия героя преобразованы в приглашение выпить, с которым один университетский сноб обращается к другому: "Юджин, как насчет стаканчика джина?"). Ги (Guy) де Мопассана Набоков награждает восклицанием: "What a guy!"98 В одном из романов Мэри Мак-Карти, первой жены Уилсона, появляется русская аристократка по имени Домна. Несчастная писательница! Набоков вразумляет ее: это имя в России дают только поповнам (Симон Карлинский в примечании сообщает: Ребекка Уэст была жестоко осмеяна за то, что выдумала некоего "графа Дьяконова", которого, по словам Набокова, "в России встретить так же легко, как в Англии - графа Пэриш-При").

0

3

Набоков и Уилсон написали друг о друге (в "Других берегах" и "Upstate" соответственно), но переписка рисует двойной портрет -в нем есть что-то трогательное, что-то еще, помимо комизма. Кроме того, с 1941 г. Уилсону трудно было не замечать, что в ряде вопросов (например, в передаче на английский язык русских выражении) его друг проявляет "сбивающее с толку упрямство" - оно обрекло американских набоковедов на невероятное количество ошибок и сделало из его творчества огромный ребус, который еще никому не удалось разгадать до конца. Это не просто "плачевная страсть к каламбурам", не только шик аристократа, у которого остался лишь блестящий ум, и не один упрямый, непонятный другим педантизм ученого, - ко всему этому прибавляется легкий привкус трагизма, еле заметная хромота жизни. Ослепительные набоковские игры со словами и звуками одновременно и выявляли, и скрывали это внутреннее неблагополучие.

Восхитительное эссе о Гоголе - безусловный шедевр Набокова. Он переводит Гоголя на английский, щедро сдабривая перевод пряностями примечаний, что дает в итоге странный слоеный пирог, вполне достойный такого гурмана, как Гоголь. Это эссе надо смаковать медленно, глоток за глотком, с гоголевскими текстами под рукой. В нем с избытком хватает парадоксов: украинских националистов оно должно приводить в ярость, а бедняга Уилсон, с трудом продиравшийся сквозь "Вечера на хуторе близ Диканьки" и "Вия", плохо понимал, почему Набоков с таким презрением относился к этим "юношеским опытам" Гоголя. В отместку он не стал читать "Мертвые души" по-русски - но как же в таком случае можно было оценить великолепные парадоксы Набокова о Чичикове, "Казанове-некрофиле"?

Для Набокова чтение Гоголя -"гоголизация", поворот с наезженной литературной дороги; вместе с гоголевским текстом он превращается в какую-то бородавку, трещину, которая никуда не ведет, - однако именно в этом тупике и есть настоящая жизнь. В текстовых "дырках", щелях глазу открывается первоначальный хаос. Падение героя "Шинели", утрата им одежды, его превращение в призрак, "поток внесюжетных деталей" - это не приемы изображения "униженных и оскорбленных" (литература и без того только и делает, что оплакивает несчастных и проклинает притеснителей), а "потайной колодец человеческой души, где тени других миров проходят как тени неизвестных и молчаливых кораблей". "Ну-ка, ну-ка, - говорит себе читатель Набокова, - нет ли здесь чего-то большего, чем игра?"

0

4

"Один лишь ирландец имел право вступить в состязание с Гоголем", - заявляет Набоков, и этот не названный по имени ирландец, конечно же, Джойс. Все остальные лишь применяли к Гоголю "пытку тысячи кусочков, некогда распространенную в Китае": у осужденного каждые пять минут вырезали кусочек кожи таким образом, чтобы он оставался в живых, пока мучители не дойдут до девятьсот девяносто девятого кусочка. До Гоголя у литературы не было ни зрения, ни обоняния; до "возвышенного дублинца" она не знала пигментации языка. В романе Набокова "Ада" герои разъезжают в "Джоллс-Джойсе", и эта машина, обитая изнутри кожей, язвительная, работающая на набоковском бензине, невероятно притягательна. Никогда не пожалеешь о том, что в нее сел...

---------------------------------------------------------------------

95 См.: Field Andrew. VN: the Life and Art of Vladimir Nabokov. Crown Publishers. New York. 1986.

96 Многие студенты, слушавшие лекции Набокова, впоследствии записали свои впечатления; в особенности укажу на работу Альфреда Аппеля-младшего в сборнике "Vladimir Nabokov, a Tribute" (ed. Peter Qeunbell, London, 1979).

97 "Мой перевод Евгения Онегина" (англ.).

98 "Ну и малый!" (англ.)

0


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Мистификация прежде всего