Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » M.Окутюрье (Париж) "Смена вех" и русская литература 20-х годов


M.Окутюрье (Париж) "Смена вех" и русская литература 20-х годов

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

M.Окутюрье (Париж)


"Смена вех" и русская литература 20-х годов


ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981





Я должен заранее извиниться перед слушателями за некоторую узость моей темы и за сугубо исторический характер моего сообщения.

Сменовеховство, как известно, - это движение, возникшее сразу после окончания Гражданской войны, за признание советской власти, как законного правителя России, за возвращение на родину на почве, прежде всего, национальных соображений. Интересно отметить, что это движение возникло не в среде "левой", социалистической эмиграции, а наоборот, среди "правых", "буржуазных" интеллигентов, связанных с традициями "Вех". Конечно, это - политическое движение, но оно сыграло некоторую роль в русской литературе 20-х годов, главным образом тем, что его деятели создали в начале 1921 года в Берлине газету "Накануне" с литературным приложением. Сперва оно так и называлось - "Литературное приложение к "Накануне", потом стало называться "Литературная неделя"; это еженедельник, который выходил в течение двух лет, с начала 1922 года по середину 1924 года и главной особенностью которого было то, что, будучи эмигрантским изданием, оно, тем не менее, свободно проникало в Россию, продавалось в Москве, где даже существовала московская контора "Накануне". Замечу, кстати, что во главе этой конторы стоял чиновник Наркоминдела; таким образом газета и ее московский отдел находились под контролем советской власти, но, тем не менее, берлинская редакция газеты сохраняла свою независимость.

И вторая особенность: во главе этого литературного еженедельника, выходившего в эмиграции, за рубежом, стоял крупный русский писатель граф Алексей Николаевич Толстой, сначала эмигрант, а затем возвращенец.

Состав сотрудников еженедельника был, можно сказать, двойственный: с одной стороны, регулярные сотрудники из среды берлинской эмиграции (главным образом здесь представлены критики, такие, как Эрих Голлербах, друг Розанова, о котором он впоследствии выпустил первую книгу, и Евгений Лундберг, который в то время руководил берлинским издательством "Скифы"). Были и другие критики, например, уже пожилая и широко известная Зинаида Афанасьевна Венгерова, бывшая сотрудница таких почтенных изданий, как "Северный вестник" или "Вестник Европы"; она писала в "Накануне" статьи, касавшиеся иностранных литератур, главным образом - о новинках немецкой и английской литератур. Лундберг и Голлербах были тонкими критиками, я бы сказал, философского направления; в известном смысле противоположностью им был критик Иван Василевский, писавший под псевдонимом "Не-Буква"; его статьи носят скорее публицистический, чем философский характер.

0

2

С другой стороны, в еженедельнике была широко представлена литература метрополии, литература России. Я скажу о них подробнее несколько ниже, но стоит сразу же назвать самого крупного среди них - Михаила Булгакова, литературные дебюты которого связаны с "Накануне". Кроме Булгакова, в литературном приложении к "Накануне" печатались, например, Ахматова, Мандельштам, Всеволод Иванов, Константин Федин.

Итак, в течение двух с лишним лет существовал литературный журнал, для которого, казалось, не имело значения разделение между эмиграцией и литературой в России. Надо, конечно, иметь в виду, что, как уже указала Зинаида Алексеевна Шаховская, речь идет о периоде, когда окончательный разрыв между эмиграцией и метрополией еще не произошел: он наступил позже, в 1925 году. Для редакции "Накануне" еще не было двух литератур - эмигрантской и советской, но была единая русская литература с центром тяжести в России, но Россия и эмиграция еще не мыслились отдельно.

Какую же русскую литературу представляет читателю этот орган сменовеховства, или, иными словами, можно ли говорить о сменовеховстве как о движении не только политическом, но и литературном?

Я думаю, что на этот вопрос (существовало ли литературное сменовеховство?) можно ответить положительно, если слово "сменовеховство" понимать несколько по-иному, чем обычно, т.е. не брать его в узко-политическом смысле. Я надеюсь доказать это, рассматривая, прежде всего, состав участников, авторов приложения и, затем, тематические особенности публиковавшихся материалов. В составе авторов обращают на себя внимание определенные ограничения. Несмотря на то, что "Накануне" старается дать наиболее широкое представление о русской литературе 20-х годов, бросается в глаза отсутствие двух групп: футуристов и пролетарских поэтов, т.е. отсутствие советской литературы в прямом смысле слова - в том смысле, в каком советскую литературу можно противопоставлять русской литературе вообще. Это как раз те две группы, которые хотели порвать с прошлым и создать совершенно новую литературу. Что касается эмиграции, то не представлены писатели старшего поколения, те, кто наиболее непримирим к советской власти: Бунин, Гиппиус, Мережковский и т.п. Интересно отметить, что к старшему поколению можно, с некоторыми оговорками, присоединить и Горького. Как известно, Горький приехал в Берлин в конце 1921 года, затем вернулся туда в начале 1922, и Алексей Толстой пытался его привлечь, и, в самом деле, первый номер литературного приложения открывался очерком Горького об Иоанне Кронштадтском. Позже, однако, сотрудничество Горького ограничилось передачей Горьким редакции "Накануне" четырех писем Короленко, содержавших очень резкое осуждение Октябрьской революции и советской власти. В первом из этих писем Короленко выдвигает против Октябрьской революции несколько обвинений самого Горького из его "Несвоевременных мыслей", в частности - что Октябрьская революция способна скорее скомпрометировать социалистическую идею, чем ее осуществить, поскольку она произошла в стране отсталой, и т.д. Из всего, что было напечатано в литературном приложении к "Накануне", эти письма Короленко имеют наиболее антисоветский характер. Отсюда следует парадоксальный вывод: сотрудничать с "Накануне" Горькому помешала его враждебность советской власти, в ту пору более резкая, чем у сотрудников редакции.

Если самые крайние позиции как советской литературы, так и литературы эмиграции не представлены вовсе, то из дореволюционных школ широко представлены акмеисты - Ахматова, Мандельштам, Михаил Зенкевич - и поэты, близкие к акмеизму, как, например, Максимилиан Волошин или Михаил Кузмин. Из новых литературных течений представлены имажинисты (три стихотворения Есенина, несколько стихотворений Мариенгофа, Рюрика Ивнева), но это, может быть, случайность, связанная с тем, что одним из постоянных сотрудников "Литературной недели" был поэт -имажинист Александр Кусиков, который тогда жил в Берлине и сам печатался в "Литературной неделе" очень часто. В целом можно сказать, что поэзия представлена поэтами-акмеистами или близкими к акмеизму. Что касается прозы, то мы находим одного из самых известных представителей молодой советской прозы - Бориса Пильняка, некоторых "серапионов" (Всеволод Иванов, Константин Федин, Михаил Слонимский, Николай Никитин), Валентина Катаева, начинающего тогда сатирика, и, конечно, Михаила Булгакова. Булгаков сотрудничал не только с приложением: он посылал и в саму газету свои очерки и фельетоны из московской жизни начала 20-х годов.

0

3

Итак, с одной стороны представители одного из основных течений в русской поэзии, с другой - представители наиболее живучего, перспективного течения русской прозы этих лет.

Что касается тематики, содержание литературного приложения очень широко. Еженедельник старался, в первую очередь, дать широкое представление о литературной жизни в России читателям в эмиграции; в то же время, как я уже сказал, статьи Зинаиды Венгеровой знакомили с современной литературной жизнью на Западе. И все же, мне кажется, в публицистических и беллетристических текстах еженедельника можно выделить три главных темы или даже, если угодно, три аспекта одной основной темы, а именно темы приятия революции, опять-таки - в самом широком смысле.

Первый аспект я назвал бы патетическим или патриотическим. Он представлен, например, двумя очерками Бориса Пильняка. Один из них называется "Россия-Родина-Мать". Автор описывает свое возвращение на родину. Он едет в международном вагоне. Он наблюдает презрительное отношение редких тогда иностранцев к "русскому варварству". Но тем же поездом едет группа дореволюционных эмигрантов, которые возвращаются в свою родную деревню и везут с собой трактор, американский трактор. На пограничной станции происходит митинг. Во всем этом Пильняк видит извечные черты России, контраст между "русским варварством" и какими-то непостижимыми для Запада чертами русской душевности. Такой же примерно контраст мы находим в другом очерке Пильняка, "Отрывок без названия", где проведены две параллельные линии. Одна - это дворник, приехавший из голодающей губернии; он сходит с ума и кончает с собой, неспособный вместить и осмыслить все ужасы, которые он видел, в том числе - каннибализм. Другая - всенародный энтузиазм: повсюду снимают и переплавляют колокола, чтобы спасти страну от голода, и это напоминает Пильняку времена Петра Первого, когда колокола переливали в пушки для борьбы со шведами. Пильняк восклицает: "Новая поэма творится над Россией, новая Россия - вот почему!"

Те же патриотические тона можно найти в стихотворениях Есенина или Мариенгофа.

Второй аспект - сатирический. Мы найдем в еженедельнике очерки складывающегося советского быта, в частности - писательского быта, в известных "Записках на манжетах" Булгакова, но главный предмет сатиры в фельетонах, очерках и даже беллетристических произведениях, печатавшихся в еженедельнике, - это белое движение и белая эмиграция. Такова, например, основная нота в публицистических и критических статьях Ивана Василевского, высмеивающего некоторые эмигрантские публикации. Это черта, которую можно найти в двух беллетристических произведениях, достаточно характерных, хотя и принадлежавших второстепенным авторам, - в романе Юрия Слезкина "Столовая гора" (часть его напечатана в литературном приложении) и в романе Романа Гуля "В рассеянии сущие". Главный герой второго романа - рядовой участник белого движения, который приезжает в Париж и попадает в круг эмигрантской знати. Выходя из салона, он говорит: "Этим господам мы верили, за ними мы шли, мы все трое за них умереть могли, а сколько уж умерло, сколько погибло, отдало лучшего! А они до сих пор, сидя в кресле, воевать хотят!" Это тема, которую мы найдем впоследствии в театре Булгакова, в "Белой гвардии", в "Днях Турбиных" в "Беге", - осуждение главарей белого движения за то, что они вовлекли многих в безнадежное дело, а потом сами нашли в эмиграции теплые местечки, тогда как рядовые эмигранты голодают.

0

4

Главным образом, однако, я хотел бы остановиться на третьем аспекте - морально-философском. Я возьму примеры из тех же произведений, т.е. романов Слезкина и Гуля, именно потому, что эти произведения не очень высокого художественного уровня, и тем интереснее найти в них намеки на темы и мотивы, выраженные гораздо интереснее и ярче у крупных писателей. У Романа Гуля один из героев говорит своим товарищам, что хочет порвать со своим классом, с интеллигенцией, и пойти работать на завод. Товарищ ему возражает: "Ты все так просто: всех раздеть, со всех одежонки сорвать, побросать - и в рай голенькими. А если я вот не могу с себя рубашонки -то снять, не могу, если приросла она ко мне, к телу приросла, что же ты, с кровью ее, что ли, рвать будешь?" На это первый, Сергей Шелехов, отвечает: "Раньше не мог, а теперь буду, потому что знаю: если не разденутся, как ты говоришь, голенькими, то всегда будет не жизнь, а вонь и гадость. Лучше убить сто больных, чем сто тысяч больными сделать". Это тема отказа от всего наследства, от всего накопленного прошлым и возвращения к каким-то первоначальным ценностям.

Из романа Слезкина я хотел бы привести один диалог. Действие происходит в самой России, и генеральская дочь Лидочка говорит: "Каждый интеллигентный человек должен участвовать в общей работе, чтобы повести ее по верному пути. Всякая власть требует себе подчинения, это закон". Здесь первый этап признания советской власти как свершившегося факта, как необходимого и законного государства, каким бы оно, это государство, ни было. Но другая собеседница идет дальше. Она говорит: "Конечно, всякая власть требует подчинения, и каждый интеллигент должен участвовать, но тут есть еще что-то, большое, необычайное, такое, чего мы никогда не увидели бы без революции. И это есть потому, что этого не могло не быть. Вот почему стоит работать". Кто-то ее спрашивает: вы коммунистка? И она отвечает: "Какая же я коммунистка? Разве нужно быть коммунисткой, чтобы это чувствовать! Ведь это русское, Россия, все мы!" Здесь смешиваются патриотический и морально-философский аспекты: опрощение и какое-то просветление, наступающее вследствие этого опрощения. Здесь перед нами две темы очень важные для сменовеховства: опрощение, обнажение, освобождение от прежних условностей - и это опрощение как почва и условие для просветления, обретения какой-то новой правды. Обе темы связаны воедино. Тема революции переключается в план личный, морально-религиозный, экзистенциальный. Это революция не как политический факт, но как событие в жизни личности. Главный интерес в том, что отклики этой темы мы находим у очень крупных писателей, участвовавших в "смене вех", хотя бы у Анны Ахматовой (знаменитое стихотворение "Все расхищено, предано, продано..."), у Мандельштама ("Люблю под сводами седыя тишины..."). Я процитирую только последнюю строфу из Мандельштама:

    "Зане свободен раб, преодолевший страх,

    И сохранилось свыше меры

    В прохладных житницах, в глубоких закромах

    Зерно глубокой, полной веры".

Вот эта связь "глубокой, полной веры" со свободой "раба, преодолевшего страх", с постижением великой истины на самом дне отчаяния, - мне кажется, это также очень характерный для сменовеховства поворот этой темы.

Второе стихотворение Мандельштама, также напечатанное в еженедельнике и также связанное с этой темой, - "Умывался ночью на дворе..." Я процитирую два двустишия :

    "Чище правды свежего холста

    Вряд ли где отыщется основа..." ,

0

5

"Правда свежего холста" - это тоже возвращение к каким-то первоосновам бытия. И дальше:

    "Чище смерть, соленее беда,

    И земля правдивей и страшнее..."

Само сочетание "правдивей и страшнее", по-моему, очень характерно. Я хочу провести еще несколько сравнений, которые, мне кажется, говорят сами за себя.

В литературном приложении к "Накануне" был помещен очень положительный отзыв на известную "Переписку из двух углов" Михаила Гершензона и Вячеслава Иванова. В отзыве перефразируются следующие слова Гершензона:

"В последнее время мне тягостны как досадное бремя, как слишком тяжелая, слишком душная одежда все умственное достояние человечества, все накопленное веками и закрепленное богатство постижений, знаний и ценностей. Это чувство давно мутило мне душу подчас, но ненадолго, а теперь оно стало во мне постоянным. Мне кажется, какое бы счастье кинуться в Лету, чтобы бесследно смылась с души память о всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзии, и выйти на берег нагим, как первый человек, нагим, легким и радостным, и вольно выпрямить и поднять к небу обнаженные руки, помня из прошлого только одно - как было тяжело и душно в тех одеждах и как легко без них. Почему это чувство окрепло во мне, я не знаю, может быть, мы не тяготились пышными ризами до тех пор, пока они были целы и красивы на нас и удобно облегали тело. Когда же в эти годы они изорвались и повисли клочьями, хочется вовсе сорвать их и отбросить прочь".

Тут, я думаю, также ясна связь очень широкой и, я бы сказал, неисторичной темы освобождения даже от всего бремени культуры - и самого факта революции, понимаемой как исторический переворот, который должен обусловить переворот личный и религиозный.

Можно напомнить о Булгакове, о "Белой гвардии". Я думаю, что вообще эта тема - основная для "Белой гвардии". Недаром роман открывается и завершается апокалипсисом в смысле преодоления истории: революция как преодоление истории и как возвращение к каким-то вечным ценностям. Отзвуки этой темы мы найдем у Пастернака в "Докторе Живаго": размышления Юрия Живаго о его любви к Ларе, любви, которая приобрела всю свою глубину именно вследствие этого обнажения (мне кажется, что термин "обнажение" очень точен и характерен). Тут, кстати, я хотел бы процитировать двустишье Пастернака, кажется, из "Спекторского":

    "История не в том, в чем мы ходили,

    А в том, как нас пускали нагишом".

Я имею в виду явственное в "Докторе Живаго" ощущение, что именно революция, как разрушение всех исторических ценностей, и дает любви Живаго и Лары ее бытийную глубину.

Те имена, которые я привел: Ахматова, Пастернак, Булгаков, Мандельштам, - они сами по себе указывают на значение сменовеховства в истории русской литературы, не только в качестве внешнего явления литературной жизни, но и как глубинного течения, которое можно определить как преодоление революции путем ее религиозного или философски-морального восприятия, как опыта внутреннего перерождения и переключения истории в план вечности. Но те же имена указывают на то, что можно назвать трагедией сменовеховства. В самом деле, движение возникло из стремления преодолеть эмиграцию, сохранить единство русской литературы - и оно скоро оказалось тем, что советская критика назвала "внутренней эмиграцией". Я хотел бы реабилитировать этот термин, который был использован как позорное клеймо против некоторых писателей. Этот позорящий оттенок с клейма надо снять. Внутренняя эмиграция - это ведь не изоляция от народа, от России; это изоляция от официальной России, от официальной литературы, - изоляция, которой мы, в конце концов, обязаны и "Воронежскими тетрадями", и "Реквиемом", и "Мастером и Маргаритой", и "Доктором Живаго", то есть самым ценным из того, что было создано русской литературой тридцатых и сороковых годов.

0


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » M.Окутюрье (Париж) "Смена вех" и русская литература 20-х годов