Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » А. Дравич (Варшава) "Мастер и Маргарита" как оружие самозащиты


А. Дравич (Варшава) "Мастер и Маргарита" как оружие самозащиты

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

А. Дравич (Варшава)

"Мастер и Маргарита" как оружие самозащиты

ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981



Уважаемые дамы и господа! Раз уж в названии нашего коллоквиума заключен вопрос, разрешите мне тоже начать с вопроса: что может и что должен сделать человек, которому - по его натуре, по его существу - жизнь в данной государственной системе совершенно противопоказана?

Михаил Афанасьевич Булгаков долго искал ответа на этот вопрос. Можно предположить, что в какое-то время он видел выход в эмиграции, но когда, судя по всему, решился уехать, ему помешала болезнь. Это было в начале двадцатых годов.

В конце 20-х годов он попросил разрешения на эмиграцию, но одновременно искал возможность отодвинуть от себя эту горькую чашу, и когда такая возможность появилась, он принял ее с облегчением. Таков был смысл и практическое значение известного разговора со Сталиным в апреле 1930 года.

Несколько раз в тридцатые годы Булгаков просил позволения поехать за границу на какое-то время, и постоянно получал отказ. Вероятно, это желание было каким-то наваждением, его idée fixe. Как все самое тяжелое в своей жизни, он сумел преодолеть и это - мужественной шуткой. После одной из таких неудачных попыток он писал Вересаеву: "...и я очутился вместо Сены на Клязьме. Ну что же, это тоже река." В этом - весь Булгаков. А если бы получил разрешение на выезд, отказался бы он вернуться? Сомневаюсь. Его рыцарской натуре был противен обман даже тогда, когда нерыцарский противник не признавал никаких принципов.

В кругу, близком к семье Булгакова, ходили слухи, что в декабре 1939 года, после начала войны с Финляндией, Булгаков, якобы, хотел идти на фронт, чтобы там перейти к финнам. Это, однако, звучит слишком неправдоподобно, да и в то время он был уже тяжело болен.

Сначала не сумев, а позже не желая оставить навсегда свою страну, Булгаков попытался как бы оставить самого себя: сменить профессию. От своей профессии врача, которой превосходно овладел, он бежал в неизвестное - в литературу. Он был хорошим врачом - теперь для него было делом чести стать хорошим писателем. Конечно, такой выбор связан с чем-то иррациональным, называемым "призванием". Но в этом выборе должна была также скрываться надежда на независимость и свободу действий. В родном городе Булгакова, Киеве, без конца сменяющиеся власти мобилизовали его в различные армии. Вероятно, литература ассоциировалась у него со свободой. Он не знал, что вскоре придет время мобилизации писателей и что уклониться от литературной службы будет значительно труднее, чем от военной.

В литературе он стал мастером, но это его ни от чего не спасло. Наоборот. И несмотря на то, что он хотел - только - дать честное свидетельство. Когда он был фельетонистом и репортером, то внимательно всматривался в новую послереволюционную жизнь в надежде, что она предвещает новый порядок. С убеждением хвалил этот порядок, напуганный недавней анархией. Но, будучи от природы и по своему темпераменту сатириком, он одновременно не мог не замечать в том, что возникало, элементов гротеска и кошмара, предвещающих новую опасность. За это он был сурово осужден. Сатира как таковая тогда казалась подозрительной; наиболее верноподданные вообще отказывали ей в праве на существование.

0

2

Тогда Булгаков попытался честно рассказывать о поражении, которое потерпели он и ему подобные, о конце старого мира и неизбежности такого конца. Он мужественно рассчитался с ним и сделал жестокий для себя вывод: то, что произошло, было неизбежно. Он отдал должное победителям, требуя для побежденных только права на собственное достоинство и субъективную честность. Но и этого было слишком много. Драматическая история замечательного романа "Белая гвардия" и еще более драматическая борьба за постановку пьес "Дни Турбиных" и "Бег" окончились тогда, в 20-х годах, полным поражением. Преследуемый как враг и идеологический диверсант, от фамилии которого создали оскорбительное и однозначное понятие "булгаковщина", писатель был выброшен из тогдашней литературы.

И тогда он сделал то, что мог сделать. Пошел к черту.

Согласимся, что это не самый плохой выход, особенно для русского писателя. Русская литература обращалась к дьяволу неоднократно. Это великолепно делал Гоголь, для которого все творчество поначалу было игрой с чертом, а потом - ужасом перед ним и безысходной с ним борьбой. Последняя неоконченная поэма Пушкина, фрагменты которой сохранились, должна была быть о дьяволе. Некоторые из этих фрагментов звучат почти как поэтическая версия "Мастера и Маргариты". По-свойски трактовали черта русские гофманисты: Вельтман, Сенковский, Бестужев-Марлинский, Загоскин. Дьявольский дух присутствовал в саркастических видениях Салтыкова-Щедрина и кошмарах Сухово-Кобылина. Черт являлся к Ивану Карамазову; в иных ипостасях он постоянно возвращался к Ремизову и становился коварной мразью у Сологуба.

Революция ничуть ему не повредила, наоборот - время было такое страшное, что дьявол как нельзя более подходил к нему. Вот он и хохочет у Зощенко, выглядывает у Всеволода Иванова. Ба! Кто бы мог предполагать - даже Горький говорит несколько раз о своем намерении написать пьесу о черте, желая уловить то, как он пишет, "нереальное, полуфантастическое, чертовски русское".

Булгаков отправился к черту, прежде всего, по следам Гоголя - своего любимого мастера и патрона.

Здесь необходима оговорка. Я не ставлю своей задачей углубление в подробности дьявольской кондиции, а следовательно и в семантический анализ разницы между "дьяволом" и "сатаной", "сатаной" и "чертом"; в то, является ли дьявол выражением манихейского убеждения о дуализме мира или же орудием репрессий Создателя за грехи человеческие; падшим ангелом, который несет наказание за бунт, или специальным тайным посланником небес для искушения людских добродетелей, а следовательно, "agent provocateur" высшего разряда. Я оставляю в стороне всевозможные сомнения насчет того, возможен ли традиционный дьявол в наше столетие и что мы действительно имеем в виду, произнося это слово. Ниже я вернусь к этому, а пока в качестве прикрытия приведу цитату из "Доктора Фаустуса" Томаса Манна. Дьявол говорит Леверкюну: "Стоит ли задавать вопрос, действительно ли я существую? Разве не является настоящим то, что влияет, а правдой то, что пережито и прочувствовано?"

0

3

Пока же отнесемся к дьяволу, как к козлу отпущения, как к предлогу, чтобы все неясное, все, что нам не удается, во что не хочется вникать, заключить в слова: "к черту", "черт знает", "черт бы их всех побрал". Это будет diabolus ex machina, призываемый на помощь, когда все иное подводит; универсальный ключ к дверям, которые лучше не открывать, а только приоткрыть. Так, состарившийся Дантес, убийца Пушкина, когда его припирали к стене вопросами: как он мог такое сделать? - долго уклонялся от ответа и, наконец, со злостью пробормотал: "Черт попутал".

Этот дьявол пригодится нам и как носитель таинственных, еще не исследованных сил, родственный магам и чародеям. Он может остановить время и расширить пространство, наказать негодяев и вознаградить справедливых (или наоборот) ; обвести вокруг пальца мудрецов, довести до абсурда рационалистов - и исчезнуть, пока никто не успеет придти в себя.

Именно к такому дьяволу обратился за помощью Булгаков. Это - меньший дьявол, назовем его "diabolus minor". Этот дьявол подходит к характеру и складу ума писателя. Уже в детстве Булгаков любил фантазировать и придумывать небылицы. Как писал один из его приятелей, "бесом вилась его фантазия вокруг живой натуры". Итак, когда он стал писать, то начал время от времени вызывать дьявола. Иногда полушутя, как, например, в "Жизни господина де Мольера" или "Театральном романе", когда незваный гость кажется герою похожим на Мефистофеля. А иногда - серьезно, с гримасой боли: так в кошмарном сне дьявол, как бы вышедший из Достоевского, мучит героя "Белой гвардии" Алексея Турбина; доводит до сумасшествия скромного секретаря Короткова в "Дьяволиаде", и, несомненно, это он просовывает свою косматую ногу с копытом в повесть "Роковые яйца", когда открытые ученым-биологом полезные лучи вызывают к жизни огромную фалангу "мерзких пресмыкающихся", которые едва не съедают весь Советский Союз.

Так под пером Булгакова становилась конкретной русская поговорка "черт попутал", и так diabolus minor верно служил своему хозяину, помогая ему сохранить равновесие в странном, непонятном и, следовательно, в дьявольском мире. Ба, он был и расторопным мальчиком на побегушках. В булгаковском архиве я видел такой рисунок: маленький чертенок по имени Рогаш преподносил жене писателя кольцо с бриллиантом. Денег на такой подарок, конечно, не было, вот и пригодился прирученный слуга из ада. Миланский врач Фаций Карданус, живший в XVI веке, утверждал, что у него служит маленький прирученный чертенок, которого он назвал spiritus familiaris; так почему же не могло быть такого чертенка в XX веке у бывшего врача, ставшего московским писателем?

Но через какое-то время Булгаков, вероятно, почувствовал, что силы его дьявола - также и его, даже его, - ограничены. Действительность им не поддавалась. Она как будто была нормальной. Но в этой так называемой нормальности она была более коварной, таинственной и страшной, чем могли себе представить традиционные черти. Писатель полностью ощутил это на себе. Именно потому, что он был писателем и, одновременно, как бы им не был. После телефонного разговора со Сталиным ему разрешили работать в театре, но ставить его пьесы в этом же театре было запрещено. Единственная пьеса, которая, наконец-то, дождалась премьеры - "Кабала святош" - была раскритикована в "Правде" и снята после нескольких представлений. По принципу цепной реакции ее провал потянул за собой другие: напуганные театры расторгали договоры и отказывались от репетиций других пьес Булгакова. Правда, в начале 30-х годов МХАТ получил разрешение на возобновление постановки "Дней Турбиных". И это было все, что свидетельствовало о творческой жизни замечательного писателя, находящегося в расцвете сил, - единственная пьеса в единственном театре до конца его жизни. Это было как бы полусуществование: в пустоте, по капризу диктатора, т.к. именно эта пьеса понравилась Сталину - ее благородные герои, по-видимому, ему импонировали. Существование очень странное, и трудно себе представить, чтобы писатель, чуткий ко всему гротескному, не ощущал полуреальности своего бытия. Может, оно не было самым плохим, поскольку непокорный писатель остался в живых, тогда как машина сталинского террора уничтожала всех, в том числе и покорных, и послушных. Но для человека творческого, пожалуй, трудно придумать более рафинированную пытку, чем ряд без конца повторяющихся попыток, надежд, сомнений, разочарований, которыми были заполнены последние десять лет жизни Булгакова. заполнены последние десять лет жизни Булгакова. заполнены последние десять лет жизни Булгакова.

0

4

Ему разрешалось только инсценировать чужие произведения. Измученный морально такой ситуацией, он писал в письме своему другу: "Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого еще мне придется инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Брокгауза-Эфрона? Островского? Но последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно предвидя то, что случится со мною..." И дальше в том же письме: "Я ни за что не берусь уже давно, так как не распоряжаюсь ни одним моим шагом, а судьба берет меня за горло".

Этой хватки не могла ослабить даже рука дьявола; никакой diabolus minor, spiritus familiaris или Рогаш не могли придти на помощь писателю. Тот, кто раньше с успехом обращался к черту, сам почувствовал себя во власти темных сил высшего разряда. Когда-то Маяковский в "Мистерии-Буфф" высмеял обыкновенный ад, казавшийся после опыта гражданской войны детской игрушкой. Послевоенный опыт оказался еще более страшным, только не все и не сразу это поняли. Но Булгаков это почувствовал.

Он пытался вырваться. Ослабить мертвую хватку. Пойти на определенные уступки. Другим этого хватало - отказывались от части себя, чтобы сохранить другую часть (не будем спрашивать, что из этого получалось). Ему и это не удалось. Под конец жизни он поддался на уговоры и написал пьесу о молодом Сталине - "Батум". Читая сегодня ее текст, мы чувствуем муки автора, который старается - хотя бы немного - стать приспособленцем. Он понимает, что не сможет этого сделать, но знает, что должен, и пытается перешагнуть через невозможное. Пьеса получилась искусственной, не булгаковской, но сравнительно честной: без подлизывания и панегириков. Вероятно, это и решило ее судьбу, т.к. сначала было разрешено ее ставить, а потом - перед самым началом репетиций - пришел запрет. Причем инсценировка запрета была эффектной, судьба оказалась по-дьявольски превратной и на этот раз.

Все это, вместе взятое, оказалось чертовщиной как бы другого, высшего порядка. Уже не писатель шел к черту, а черт приходил по его душу. И это и был дьявол нашего времени, diabolus major, известный всем нам.

Известный польский писатель Мечислав Яструн, как бы отвечая на вопрос Анны Зегерс, можно ли после Достоевского и Томаса Манна правдиво изобразить дьявола как отражение преследующих человечество сомнений, писал следующее "Дьявол XX-го века должен бы быть персонификацией ада концентрационных лагерей, нивелировкой всех понятий о мире и смысле существования; он должен был воплотить не только отрицание всех ценностей, но и еще что-то гораздо худшее и превратное: превращение значений в обратные, соединенное с принуждением признания их первоначального смысла. Следовательно, дьявол апокалипсиса и дьявол совершенного, граничащего с абсурдом лицемерия. Это дьявол не только обратных понятий и стерилизованной истины, но властелин пустыни мыслей и чувств, абсолютный хозяин небытия, могучий союзник смерти".

Дьявол обратных понятий - имперсональное стремление отрицать смысл прежнего опыта человечества; внедрение антисознания, а следовательно - попытка довести нас до добровольного самоуничтожения. Действительность со знаком "минус", но "соединенная с принуждением признания ее первоначального смысла". Значит, вместо правды - ложь, но названная "нашей правдой". Вместо гуманизма - антигуманизм, однако названный "социалистическим". Вместо свободы - рабство, но названное "настоящей свободой". Нажим дает результаты; огромная масса людей в стране Булгакова и за ее пределами начинает верить современному дьяволу. Как дошло до этого в России, прекрасно показала в своих воспоминаниях Надежда Яковлевна Мандельштам. Конечный результат - теперешнее положение, когда советская система по своему существу стала нелогично-противоречащей всему нормальному, - демонстрирует замечательная книга Александра Зиновьева "Зияющие высоты". Есть и другие свидетельства. Но я возвращаюсь к своей теме.

0

5

Понимал ли все это Булгаков? Во всяком случае, наверняка чувствовал. Достаточно убедительно свидетельствует об этом его главное произведение - "Мастер и Маргарита".

Вот однажды в Москве появляется вместе со своей свитой дьявол-маг, дьявол-чародей, чтобы походя исправить - нарушив их - странные порядки в мире, где квартира - это не квартира, магазин - не магазин, где союз писателей не занимается литературой, где бесследно исчезают люди, а соседки на кухне почти добродушно говорят: "Свет надо тушить за собой в уборной, вот что я вам скажу, Пелагея Петровна, а то мы на выселение на вас подадим..." Как нам известно, доктор Воланд вершит суд быстро и эффектно: аферисты, негодяи, крикуны, мошенники, доносчики, бюрократы наказаны по заслугам. Вспыхивают четыре пожара; для Булгакова это очень важная форма мести и, вместе с тем, традиционного очищения: сгорят обиды и унижения Мастера, сгорят домашнее стукачество и шпиономания, сгорит общественное неравенство, и, наконец, сгорит лживая оппортунистическая псевдолитература.

А что же дальше? В том-то и дело, что ничего; все снова встанет на свои места: дома будут восстановлены, люди остынут, вмешательство дьявола будет ex post объяснено "рационально". Классический дьявол, по сути, немногое может сделать в мире обратных ценностей, где важна бумажка-удостоверение даже в том случае, если на ней написано: "Сим удостоверяю, что предъявитель сего Николай Иванович провел упомянутую ночь на балу у сатаны, будучи привлечен туда в качестве перевозочного средства... ("боров"). Подпись - Бегемот".

Конечно, уже только в том, что традиционный злой дух оказывается как раз рыцарем добра, заключается горький и превратный смысл. Двусмысленной также является и другая функция дьявола: Воланд подтверждает правдивость библейской линии романа Мастера. Фантазия писателя получает самую высокую санкцию - дьявола. Настоящая литература знает о мире все, - как бы говорит писатель. И еще одно: дьявол опрокидывает тривиальный рационализм опытных, якобы все постигших людей. Следовательно, он вносит фермент избавления. Он хотя бы немного нарушает удушающий и оглупляющий уклад человеческих отношений.

Но только - немного. Дело в том, что фокусник и гроссмейстер черной магии, свободно жонглирующий временем и пространством, являющийся воплощением волюнтаризма и самой свободой - сам не свободен. На какое-то время он меняет судьбы людей, но своей судьбы не решает. Характерно и забавно: великий Воланд страдает от ревматизма; и он, который может почти все, не в состоянии вылечить самого себя. Но еще большее значение заключено в одной фразе, вычеркнутой из сокращенного варианта анонимным цензором, в конце романа: оказывается, ассистент Воланда Коровьев - это рыцарь, который "когда-то неудачно пошутил... и рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал".

Значит, московская миссия всего дьявольского ансамбля - устройство бала у сатаны - это форма наказания или раскаяния за грехи, или повинности, а козни людям являются только минутным отдыхом, перерывом, паузой. В чем тут дело - Булгаков не объясняет, видимо, не находит это нужным. Зато он считает необходимым подчеркнуть, что и дьявол, к которому он так часто обращался, что этот diabolus minor не является хозяином положения, т.к. не является хозяином самого себя.

Если, однако, и дьявол несвободен, то кто же тогда свободен? Так вот, мне кажется, что Булгаков находит возможность настоящей свободы. Свободен человек, когда он совершает акт милосердия и освобождает других. Как Маргарита - детоубийцу Фриду, как Мастер - Пилата. Здесь наш писатель ближе всего подходит к христианской этике. Кстати, я думаю, что Булгаков был anima naturaliter Christiana, как и многие наши современники, которые неизбежно приходят к выводу, что кодекс христианских принципов - это единственная аутентичная сила и орудие в борьбе с современным дьяволом, с diabolus major. Следовательно, мы можем быть свободными не по отношению к себе, а для других - через совесть, милосердие и память. Свободен создатель порабощенного дьявола - писатель: не в жизни, которая имеет над ним власть (она может довести его до отчаяния и отказа от самого себя; так Мастер, повторяя жест Пилата, сжигает собственную рукопись), а в творческом акте. И свободным оказывается его произведение, потому что, как говорит Воланд, "рукописи не горят". Так история "Мастера и Маргариты" - опубликование книги спустя четверть века после ее написания - прекрасно подтвердила эту мысль Булгакова. Судьба романа стала его продолжением, а одним из главных героев - само произведение.

0

6

Когда в 1940 году Булгаков умирал, господство современного дьявола достигло, пожалуй, кульминационного пункта. Следующий факт является свидетельством состояния умов того времени. Трое друзей Булгакова, артистов МХАТа, написали письмо личному секретарю Сталина Поскребышеву, в котором информировали его о том, что писатель тяжело болен и что "только сильное радостное потрясение . . . может дать надежду на спасение. И дальше читаем: "Булгаков часто говорил, как бесконечно он обязан Иосифу Виссарионовичу, его необычайной чуткости к нему, его поддержке, часто с сердечной благодарностью вспоминая о разговоре с ним Иосифа Виссарионовича по телефону 10 лет тому назад, о разговоре, вдохнувшем тогда в него новые силы. Видя его умирающим, мы - друзья Булгакова - не можем не рассказать Вам, Александр Николаевич, о положении его, в надежде, что Вы найдете возможным сообщить об этом Иосифу Виссарионовичу".

Так вот, в безнадежной ситуации, за месяц до смерти писателя, три человека (и как меня уверяли) совершенно искренне верили, что голос того, которого наделяли в то время сверхчеловеческими качествами, возможно, мог бы совершить невозможное. Такие случаи как будто бывали.

Крупнейшего или одного из двух крупнейших массовых убийц и преступников против человечества подобострастно уговаривали, чтобы он попробовал спасти смертельно больного и свершил чудо... В этом кощунстве, продиктованном сочувствием, в этом сумасшествии, которые отражали состояние общественного сознания, мы сегодня с изумлением видим достоверное свидетельство того, до каких границ может дойти власть сегодняшнего царя тьмы, властелина обратных понятий.

Этот дьявол молчит, т.к. он - пустота, знак "минус", слово "nihil". И мы знаем, что было так, как должно было быть: Сталин не позвонил. Он ведь не мог стать булгаковским героем - быть свободным по отношению к другим, совершая акт милосердия. Он не мог пойти против своей сущности, наперекор ей, как это делали герои Булгакова. Мы ведь знаем, что и самое могущественное зло является своим собственным пленником.

Зато покоренный внешними обстоятельствами писатель стал свободным в своем произведении. Умирал, но оно было его жизнью. Именно поэтому мы так явственно чувствуем в романе присутствие автора, прикосновение его руки, его ускоренное дыхание; ему очень не хочется расставаться со своим последним произведением, поэтому он растягивает и повторяет несколько раз в болезненной напряженности обостренных чувств сцену прощания с Москвой. Он жил, пока писал, и жил потому, что писал.

0

7

Таким является ответ на поставленный в начале доклада вопрос: не имея возможности жить в полную духовную силу в той действительности, которая его осаждала, Булгаков ушел в свое произведение, спасшее его.

Он распрощался со своими дьяволами, выпустил их на свободу, вернув им их прежний вид. Они улетели от того, кто так часто обращался к ним, любил пользоваться их услугами, - но и углубил смысл русской поговорки - бывают такие ситуации, в которых сам черт ногу сломит.

Этот писатель, оказавшийся очень нужным нам спустя двадцать, тридцать и больше лет после смерти, продемонстрировал, как литература может освобождать порабощенный мир. В этом есть надежда и для нас; в наше время, когда, быть может, удастся избежать вооруженного столкновения, я уверен, что мы будем долго и яростно бороться за возвращение равновесия в нарушенном сознании человечества.

Мне кажется, что как наказ и завещание нас будет сопровождать в этом одна из последних фраз "Мастера и Маргариты". Если в нее вдуматься, в ее прозрачности скрывается глубокий и фундаментальный смысл, который, вероятно, был дорог Булгакову. Думаю, что он пригодится и нам.

Звучит эта фраза так: "Все будет правильно; на этом построен мир".

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » А. Дравич (Варшава) "Мастер и Маргарита" как оружие самозащиты