Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » Абрам Терц (Париж) Анекдот в анекдоте


Абрам Терц (Париж) Анекдот в анекдоте

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Абрам Терц (Париж)

Анекдот в анекдоте

ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981




Стоит сойтись двум русским или трем евреям, вообще гражданам любой национальности, но советской, российской выучки, либо чешской или польской - социалистической - принадлежности, как мы наперебой, оспаривая друг друга, принимаемся травить анекдоты. Все равно - какие. Приятно задать вопрос: "- А вы этот анекдот помните: как однажды Василий Иванович Чапаев..?" И услышать в ответ: "- Ну как же! Конечно, помню. А вот я вам расскажу..." - Приятно знать, приятно видеть человека, настроенного на анекдоты, предрасположенного к анекдотам. Значит, свои люди. Понимаем с полуслова. Сошлись.

Мы настолько привыкли, сойдясь в тесной компании, как последнюю новость рассказывать анекдоты или хотя бы вспоминать, кто что помнит, что сами не видим, не замечаем своего счастья: что мы живем при анекдотах - в эпоху устного народного творчества, в эпоху процветания громадного фольклорного жанра.

А ведь мы - филологи, историки, этнографы - иногда мечтаем: жить бы мне, например, в эпоху средневековья или в неолите, когда складывались и запросто пелись все эти былины, саги, сказки.

Сколько бы я вынес оттуда великих истин и загадок, которые до сих пор пребывают во тьме неизвестности! Я был бы сопричастен поэзии у самых ее истоков !.. А между тем, на наших глазах, рядом, совершается некое действо, в котором мы сами принимаем невольное участие и до которого покуда не дотянулась наука. Это фольклор, анекдот. Не пора ли поэтому взглянуть на него внимательнее?..

Нашему вниманию мешает, помимо близости к факту его существования, то обстоятельство, что анекдот сам по себе не претендует на многое. Не то, что героический эпос. Или - свадебный обряд. Народный хор имени Пятницкого. А так себе - пустяк, мелочь ежедневная, анекдот...

С другой стороны, он всегда более менее неприличен и непристоен. Пусть (предположим) он не задевает и не затрагивает иногда обычной для его поворотов фривольной, скабрезной тематики. Все равно он непристоен. Все равно в основании жанра и в условиях его работы, его развития и бытования лежит нарушение каких-то общепринятых норм поведения и речи. Анекдот словно хочет, чтобы его на этом самом месте запретили, ликвидировали, и на этом предположении и ожидании - живет. Дайте ему свободу, отмените запреты, и он - сдохнет...

Неслучайно появилась целая серия анекдотов, рассчитанная на преодоление самых последних барьеров. Я имею в виду так называемые анекдоты на небрезгливость. Рассказчик и слушатель (а значит, и мы с вами) должны в этом случае набраться храбости, немного поднапрячься и сдержать невольно подступающий к горлу комок рвоты. То есть нужно отрешиться от его натурального образа, выйти на чистый воздух, в сферу эстетики, филологии, и не воспринимать слова и фабулу анекдота буквально и слишком близко к сердцу. В том-то и заключается эффект, художественный эффект этой серии: хватит ли пороха? а ну посмотрим, на что ты способен! Экзамен на выдержку, на чистое искусство задает нам анекдот. Провокация или проба на прочность, на принадлежность к жанру.

Экзамен происходит таким образом. Два туберкулезника (или - для красочности, для смака - два сифилитика) харкают в стакан, пока он не наполнится. А третий сотрапезник, побившись об заклад, на пари берется все это выпить одним залпом. Начинается экзамен, на котором мы присутствуем в виде жюри. Он пьет спокойно и медленно, почти до дна. Однако под конец почему-то не выдерживает и отставляет стакан. "- Что? брезгуешь?!" - злорадно спрашивают эти двое за столом. "- Да нет, - печально отвечает испытатель. - Сопля попалась: перекусить не сумел!"

0

2

Пересказывая эти несчастные фабулы, я понимаю, что говорю недопустимое, что выслушивать меня неприятно и тошнотворно. Но мне, занимаясь анекдотом сугубо экспериментально, ничего не остается, как с самого начала, заранее, сжечь за собою все мосты и корабли. И все извинения предварительно вынести за скобку, как условие разговора. В противном случае ("брезгуешь?") не стоит браться за эту тему. Анекдот не просто груб, он по-своему привередлив, капризен и всегда предполагает переход границы дозволенного. Без этого перехода в запретную зону он просто не существует. Напрашиваясь на скандал, на вмешательство морали (если не полиции), он выискивает - "своих", "достойных", "посвященных". И вместе с тем для кого-то он будет наверняка оскорбителен, нестерпим, несносен. И это в его натуре, которой он откровенно любуется и которую подчеркнуто и многократно осознает.

Надо сказать, что анекдот вообще обладает каким-то повышенным сознанием собственного жанра, собственной формы. Он сам себя воспроизводит, на себя оглядывается, словно помнит, что он не кто-нибудь, а анекдот. Может быть, к нему применим известный в экономике термин: "воспроизводство производства". В том смысле, что анекдот склонен возводить себя в квадрат, а то и в куб, опираясь на свои изначальные жанровые данные. Скажем, по самой природе анекдот всегда краток. Но появляются вдруг варианты со специальным заданием - анекдоты на краткость. Или рождаются вдруг анекдоты абсурдистские, хотя любой анекдот в принципе абсурден. И по той же, вероятно, причине преувеличенного жанрового самосознания возникают время от времени анекдоты об анекдотах. Как правило, они возвращают нас к теме запрета как к важнейшему условию своего возникновения. Запрет, естественно, должен быть нарушен. Например: "- Давайте, - решают, - не будем больше рассказывать анекдоты о евреях. Все евреи да евреи. Надоело. - Давайте не будем, - соглашается собеседник. - Вот идут два японца, и один другому говорит: - Послушай, Хаим..."

Или в одной компании любителей и знатоков анекдотов все сюжеты уже настолько известны, что их для краткости и простоты изложения обозначили цифрами, и, встречаясь по вечерам, рассказчики называют поочередно только номер анекдота. Появляется новичок. Кто-то произносит: "- 15". Все смеются. Другой, подумав, продолжает: "- 24". И опять все смеются. Доходит очередь до новичка. Дай, думает, назову любую цифру - и говорит наобум: "- 67". Молчание. Все мрачнеют. Встает какой-то верзила и подносит ему к носу кулак: "- Как ты посмел, подлец, - при дамах?!.."

Множество анекдотов имеет форму табу, которое опять-таки подлежит бесцеремонному нарушению, что и становится солью рассказа. Табу на нецензурное слово. На ругань. На политическую крамолу. На правду. На положение вещей. На государственную тайну. С другой стороны, строжайшее соблюдение запрета (либо осторожный, хитроумный его обход), как перед плотиной, громоздя нелепость на нелепость, до геркулесовых столпов, делает само запрещение комически-бессмысленным. Запрет взрывает себя. Так построены, в частности, многие ответы "армянского радио". И вообще "ответы на вопросы", на которые нельзя или неизвестно, что отвечать.

0

3

Допустим, иностранный корреспондент, в сопровождении парторга завода обходя заводской цех, внезапно обращается за интервью к первому же попавшемуся рабочему у станка:

- Расскажите, какая у вас квартира, - спрашивает корреспондент.

- У меня одна комната, - отвечает рабочий. Но парторг, за спиной иностранца, делает ему большие глаза, и рабочий продолжает :

- Одна комната . . . окнами на юг, вторая - на восток, и третья - на запад.

- А какая у вас зарплата?

- Сто рублей.

Парторг снова делает большие глаза.

- Сто рублей ... в неделю, - уточняет рабочий.

- О! Значит, 400 в месяц! Неплохо. Ну и последний вопрос: какое у вас х о б б и ?

- 15 сантиметров.

Парторг снова делает большие глаза, и рабочий поясняет:

- 15 сантиметров - в диаметре.

В закрытом обществе советского типа, где всевозможные запреты (и, в особенности, - на слово) принимают характер параметров самодовольного, полного в своей замкнутости бытия, анекдот не только служит единственной отдушиной, но и является, по сути, моделью существования. Он выполняет роль микрокосма в макрокосме и является своего рода монадой миропорядка. Он носится в воздухе, но не в виде пыли, а в виде споры, которая содержит в проекте, в зачатке все, что нужно для души, и способна при первом удобном случае воспроизвести организм в целом. Отсюда его готовность на универсальные формулы мироздания - эпохи, истории или страны. Я имею в виду не просто склонность этого жанра к финальным, венчающим формулировкам, но - стремление представить из себя некую исчерпывающую схему, универсум. Это и есть тенденция воссоздать "анекдот в анекдоте", когда сам жанр осознает себя ядром и прообразом более широкого, всеобъемлющего анекдота, каким и выступает по отношению к нему весь окружающий мир, действительность, наподобие огромной матрешки, заключающей в себе маленькую матрешку - анекдот. Вот эти формулы эпохи (из анекдотов 30-х годов) : "- Как живете? - Как в трамвае: одни - сидят, другие - дрожат". Или: игра в шарады. В поезде старый еврей загадывает шараду: "- Первый слог моей фамилии - это то, что обещал нам Ленин. А второй слог моей фамилии - это то, что дал нам Сталин. . ." С верхних полок купе спрыгивают двое в штатском: "- Товарищ Р а и х е р , - пройдемте! . ." В данном случае фамилия старика - шарада всей советской истории.

Естественно, тема запрета, как, может быть, никогда и нигде в истории словесности, становится основанием и движущим стимулом советского анекдота. И она же придает ему ту жанровую локальность, замкнутость, самодостаточность, которые, вообще будучи свойственны анекдоту как особой поэтической форме, позволяют ему именно здесь, на советской, запретной почве, достичь степеней развития и процветания. Ибо, нарушая запрет, исполняя свою функцию, анекдот, собственно говоря, себя исчерпывает и превращается в законченное, закругленное тело, в форму, в космос. Его выход в эту недозволенную развязку тотален и окончателен и не требует никаких продолжений и разъяснений. Свобода анекдота состоит, единственно, в преступлении черты, границы, что, таким образом, будучи совершено и достигнуто, делает его поэтически совершенным и, как некая самоцель, сообщает ему динамичную, но строго очерченную композицию и подобие итога - сосредоточенного в самом себе, крепкого парадокса. Дело сделано, анекдот рассказан, и - баста!

0

4

Но эти же свойства анекдота, не ищущего выхода ни в мораль, ни в агитацию, ни в политику, ни в психологию, ни даже в действительность (поскольку он сам по себе представляет идеальный образ действительности), это чувство собственной формы, владеющее анекдотом, позволяют его рассматривать и расценивать в качестве образца "чистого искусства" или "искусства для искусства". Никаких задач, кроме развлекательных и украшающих жизнь, он перед собою не ставит и вносит дозу приятного эстетизма в наш меркантильный век. Другое дело, что, как это вообще присуще искусству, анекдот выполняет немалую работу по части приведения действительности в относительную стройность, в порядок, в чувство и разум, в понимание себя как живой, интересной и занимательной материи. От анекдота, под анекдотом действительность, я бы сказал, начинает шевелиться. У нее появляется сюжет, повадка, феноменальность. Тем более, что анекдот обыкновенно работает на таком низком уровне быта или исторического бытия, на такой плоскости социального сознания, где, казалось бы, нет ничего примечательного, ничего достойного поэтического вмешательства. И вот вдруг выясняется, что значит "вступить в партию" и что такое "партийная линия" ("отклонялся вместе с линией"), что значит "диамат" и "демократический централизм" (это когда каждый в отдельности "против", а все вместе "за"), "культ личности" и "космополиты", и вообще каков из себя человек, даже не имеющий лица, - все это дает нам понять и представить анекдот. Он пронизывает нашу историю наподобие пунктира и ее гальванизирует. Он не просто воссоздает, а восстанавливает действительность, которая под его воздействием становится хоть на что-то путное похожей, становится наконец-то действительностью, то есть чем-то более менее реальным. В виде отвлеченного и гипотетического вопроса хочется спросить: а не есть ли анекдот вообще (как и все искусство) выражение явленности бытия, сколько бы то ни опускалось в болото всеобщей инерции и мертвой нивелировки? ..

И, может быть, именно поэтому с анекдотом довольно тесно связана история так называемого реализма. Я не могу и не буду удаляться в глубь веков, когда и сам анекдот, как жанр, представлял собою отличную от современного бытования форму. Но, невидимому, неслучайно где-то у истоков реализма стоит "Декамерон" как собрание анекдотов. А в русской литературе сильнейшие проявления реализма связаны, в частности, с анекдотами Гоголя и Чехова. А ведь Гоголь, представляется, был прежде всего фантастом. Но он увидел заманчивую фантастичность самой тривиальной жизни и с помощью анекдота создал до того явственный, явленный образ реальности, что и зачислен в реалисты.

С другой стороны, анекдот никоим образом не есть просто отражение жизни в ее нормальном течении, в ее логической и визуальной последовательности. Он строится вопреки логике и даже вопреки тому, что дается нам в непосредственном житейском опыте. Не знаю, существует ли такое понятие: обратная логическая связь (если не существует, то его следует ввести в связи с теорией анекдота). По типу анекдотической "женской логики": "- Мой муж мне так изменяет, так изменяет, что я уже не знаю, от кого беременна! . ." Человек думает сказать одно, а говорит совершенно другое. Но это "другое" и оказывается истинной причиной и восстанавливает логическую связь задом наперед, от конца к началу, в то время как для самого говорящего это и есть "логика".

0

5

Подобных примеров немало в советской словесности, главным образом газетной, но затрагивающей и быт, и политику, и художественную литературу, и сам способ и образ мышления советского человека. Когда, допустим, в новой Конституции, помимо свободы слова, свободы печати и демонстраций, направленных на укрепление социалистического общества, предусматривается еще дополнительное, специальное право на критику недостатков в работе отдельных учреждений и предприятий. Дескать, мы настолько уже свободны и гуманны, что можем даже себе позволить критиковать недостатки в работе (в укрепление достоинств). Или, если идти дальше, даруется "право на самокритику". Профанация? Издевательство? Нет, обратная логическая связь, подразумевающая, что никаких прав, кроме как работать все больше и лучше, человеку не дается. Конечный вывод ("право на самокритику") служит посылкой, переворачивающей всю цепь предыдущих доказательств на тему, как хорошо и свободно у нас живется. Мысль движется от конца к началу. И соответственно - в обратном порядке (по принципу алогизма) - строится и читается пресса. Свобода становится рабством, как нечто само собой разумеющееся, мир - войною, бедность - богатством и т.д.

На этой широкой основе и создаются анекдоты. Вроде прогнозов, как мы будем жить при коммунизме. У каждого будет свой персональный вертолет и свой односторонний телевизор. Видишь по телевизору, что в Туле крупу дают, садишься на вертолет и летишь за крупой в Тулу...

Известно, что в анекдоте самое важное неожиданная, коронная концовка, с которой, надо думать, и начинается процесс формообразования анекдота - от конца к началу. Коммунизм в этом смысле, как идеальная концовка всей мировой истории, открывает массу возможностей, чтобы, танцуя от нее, путем обычной логики придти от конца к началу, от идеальной, фантастической цели к ее грубому претворению в реальность сегодняшнего дня.

Нетрудно заметить также, что анекдоты создаются чаще всего на пересечении или на стыке обыденного и сверхъестественного, тривиального и невероятного, близкого и далекого, своего и чужого. Полоса полного отчуждения неблагоприятна для анекдота. Так же как, по-видимому, и слишком большая близость, самоотождествление рассказчика с героем рассказа. Возможно, этим объясняется и особый характер анекдотических гипербол - гиперболизм мелкого и ничтожного. Скажем, все эти веселые задачки-загадки на "сверхгрохот", "сверхжадность", "сверхнаглость", "сверхиндуктивность" и т.д. Или - состязания в национальном изобретательстве по части ловкости, смелости, прочности, женской прелести, голода, адских мучений и чего угодно. Выигрывает состязание обычно либо еврей ("компот съел, а муху продал китайцу"), либо русский (взял первый приз на международном конкурсе на тему "Голод", изобразив на картине тощий зад, затянутый паутиной). В данном случае мизерный предмет берется в сверхъестественном качестве или размере, не переставая быть мизерным.

Соответственно, и героями анекдота, его устойчивым типажом, становятся категории лиц и сословия, занимающие какое-то исключительное и при всем том близкое, родственное нам положение, одновременно высокое и низкое, отличное от нас и вместе с тем теснейшим образом с нами связанное, смешивающее наше "свое", исконное, и наше "чужое", воображаемое. Отсюда большая серия анекдотов о генералах, о пьяных, о сумасшедших, о евреях, о тещах, о женах, изменяющих мужьям (и наоборот), о детях в их переплетениях с психологией взрослого. Даже анекдоты о вождях, помимо исключительности этих лиц, вызваны одновременно их относительной близостью к нам - в виде хотя бы обязательных штампов, которые спускаются сверху в наш советский быт. О Гитлере в России, кажется, анекдотов не было (слишком чужое), а вот о Ленине - сколько хотите, и чаще - в теснейшем общении с повседневными, навязшими в зубах сюжетами: "броневичок", "ходоки", "Надежда Константиновна", "Мавзолей", прославленная ленинская простота и скромность.

В этой связи я хотел бы сказать несколько слов о Василии Ивановиче Чапаеве как первостатейном герое современных анекдотов. В своей образной жизни Чапаев, как известно, пережил несколько этапов и поворотов. Легендарный - в преданиях и рассказах его бойцов, воспринимавших Чапаева в духе народных героев, вроде Степана Разина и Ермака Тимофеевича. Затем - правдиво-документальный, но художественно довольно бесцветный Чапаев в повести Фурманова. Далее - полнокровный и героический образ в знаменитом кинофильме (смесь бесстрашия и безграмотности, полководческого таланта и мужицкой наивности, великодушия и капризного деспотизма) . И, наконец, - очевидно, как развитие этого киногероя, последний период его жизни - анекдотический. Вероятна также связь этой серии о Чапаеве с пятидесятилетием Октябрьской революции в 67-м году и юбилейными штампами, когда эти анекдоты впервые и появились.

Но уместно задаться вопросом: только ли расставание с былым кумиром толпы и иллюзиями прошлого, путем их перевода в пародийный мир анекдота, повлекло эту длинную и блистательную серию? Нет, где-то анекдотический Чапаев все же остается положительным персонажем - может быть, единственно-устойчивым в анекдоте в этом положительном качестве. Как это ни странно, он сохраняет значение народного героя, хотя и навыворот, в соединении тупости, храбрости, невежества, простодушия и реалистической рассудительности. Он несколько похож на сказочного дурака, - правда, без победного ореола и в исключительно шутовской роли. Стоит сравнить его анекдотический образ с параллельными анекдотами о Ленине, как мы заметим, что наши симпатии целиком и полностью на стороне Чапаева и что, несмотря на всю дурость, его имя окружено добротой, снисходительной терпимостью и подбадривающей, насмешливой народной любовью. Происходит это, вероятно, оттого, что образ Чапаева все еще дорог нашему сердцу и нашему детству, а личность его, былая, легендарная личность, чрезвычайно самобытна и колоритна. В результате это самая богатая в наши дни комедийная маска, которая сумела объединить вокруг себя множество сюжетов и стать участником более широкой эстетической игры, нежели его, Чапаева, персональная роль в истории, пускай и резко переосмысленная.

0

6

Я не стану приводить анекдоты о Чапаеве, хорошо всем знакомые, но сошлюсь на один образец, который рассказывает, собственно, уже не о Чапаеве, а о чем придется, и являет типичный случай анекдота в анекдоте. Однажды, совсем недавно, Советское правительство решило выяснить, какой в наше время анекдот самый популярный. Для этого собрали и записали все анекдоты и сунули записи в кибернетическую машину. Через несколько часов появился из машины ответ - универсальный, кибернетический суперанекдот: "Идет по Красной площади Василий Иванович Чапаев и встречает Владимира Ильича Ленина. И Владимир Ильич спрашивает Василия Ивановича (с еврейским акцентом) :

- А что, Абгам, не пога ли в Изгаиль?! .. ." Когда-то по пятам событий слагались исторические песни и легенды. Одно время на эту потребность пытались ответить частушки. Теперь эта миссия полностью перешла к анекдоту. Впрочем, анекдот в Советской России остался единственно современным фольклорным жанром. Блатная песня, которая одна по своей художественной значимости могла с ним конкурировать, уже отходит в прошлое. Анекдот же развивается, живет, и дай Бог ему здоровья. В последнюю четверть века он проявляет, мне кажется, большую, чем раньше, историческую заинтересованность. Не только смерть Сталина, культ Ленина, Хрущев, Брежнев, но и более отдаленные от нас факты и персонажи получили жизнь в анекдоте, притом собственно российского изобретения, - Гомулка, Дубчек, Гусак, Моше Даян, Джавахарлал Неру, Никсон, президент Свобода ("президент Свобода - это осознанная необходимость"). . . Успели появиться анекдотические отклики на "самолетное дело", на отъезд евреев из СССР, на диссидентов, на самиздат, на роль Сахарова в русской истории. В то же время анекдот все более активно проникает в современную русскую литературу. Достаточно назвать Галича, "Чонкина", повесть "Москва - Петушки", главу "Улыбка Будды" из романа Солженицына "В круге первом", Аксенова, Зиновьева .. .

0

7

Иногда кажется, от всей нашей современности останутся одни анекдоты и тем ее, бедную, увековечат. Однако, увы, и анекдот от нас ускользает. Не только потому, что, как истинно-фольклорный, устный род поэзии, он блекнет на бумаге, теряя живой голос, мимику, жесты, которыми он сопровождается, а иногда практически и полностью осуществляется, наподобие пантомимы. К этому надо прибавить, что в отличие от других фольклорных жанров, рассчитанных на многократное повторение и закрепление в народной памяти, каждый конкретный анекдот быстрее сходит со сцены, замещенный новым, более острым, актуальным откликом. В новизне - его и соль, и живучесть, подвижность, всепроникаемость, историчность. Здесь же и его быстротечность. Он мигом вспыхивает, но скоро сгорает, забывается. Хотя мы и любим порою вспоминать старые анекдоты, нам хочется всегда услышать какой-то новый, еще неизвестный, самый последний выпуск. Не то, что песня или сказка. И недаром смеются над рассказчиком старого, "с бородой", анекдота. И даже существует анекдот на эту тему - о старом анекдоте. Но да послужит он не только нашему осмеянию, а и на добрую память этому прекрасному жанру. "Однажды, при раскопках Древнего Египта", - отвечают в таких случаях рассказчику, который только что выдал бородатый анекдот, - "нашли египетскую мумию с зажатой в кулак рукою. Когда разжали пальцы, нашли обрывок папируса, на который и был записан этот самый ваш анекдот! .."

... На этом можно было бы и поставить точку и закончить рассказ об анекдоте, когда бы не еще одно его свойство - может быть, самое главное. Это, я бы сказал, его философское отношение к миру, к вещам, к старому и к новому, когда новое это вариант старого, но все-таки новый вариант. Если мы представим себе анекдоты в виде бесконечной цепочки, то она, эта цепочка, охватит чуть ли не все искомые или возможные положения человека на земле. Как таблица химических элементов Менделеева, оставляющая пустоты, незаполненные ячейки для новых валентностей, для новых анекдотов. Общий заголовок этой таблицы, составленной из юмористических притч, гласит: "человеческое бытие", "человеческое существование".

Полнота охвата и философское спокойствие анекдота по отношению к любому драматическому событию и позволяют воспринимать его как источник мудрости. Причем мудрость здесь совпадает с юмором настолько, что в юморе и заключена мудрость. Мы улавливаем в анекдоте какую-то снисходительную, высшую точку зрения на жизнь и на все на свете. Это связано, представляется мне, с идеей обратимости всех вещей и явлений, с идеей обратимости, которая владеет душой анекдота и воплощается в нем сюжетно, словесно, материально, как в адекватной форме. И в результате анекдот становится советчиком и помощником, объяснением и утешением на все случаи жизни, в самых для нас критических ситуациях. Так что итоговые и вершащие дело концовки анекдотов переходят не только в пословицы и поговорки, в идиомы нашего времени, но - и в мудрые изречения, которыми разрешаются, а порою исчерпываются все споры и противоречия.

Для краткости приведу несколько таких анекдотических афоризмов, за которыми, однако, и говорящий, и слушатель должны мысленно видеть весь предварительный сюжет и организм подразумеваемого анекдота, всю систему колес, которая его вызвала к жизни и побудила к действию. Те, кто знает и помнит посылки и положения, стоящие за этими формулами, условно говоря - "посвященные", поймут с полуслова, что все это обозначает, схватив и вообразив в уме весь образ анекдота как некий универсум. У прочих я прошу прощения за этот речевой герметизм.

0

8

Итак - одни выводы, разделенные для ясности паузами, или конечные тезисы мудрого отношения к жизни :

- Ничего себе я начинаю неделю ! ...

- Опять проклятая неизвестность!

- Бросьте, поручик! Никто не поймет, никто не оценит!

- А жизнь у нас какая, товарищ начальник? .. .

- Да так - к слову пришлось .. .

- Бабы, а вас по яйцам палкой когда-нибудь били?

- Хочу, чтобы Рабиновича восстановили в партии!

- Ну, мне лучше знать, какой водой поливать Рабиновича!

- Да вы разбрызгивайте, разбрызгивайте! .. .

- А кость в ем все-таки есть!

- Главное, девочки, не суетиться под клиентом.

- Вы будете очень смеяться, но Розочка тоже умерла.

- Не вижу принципиальной разницы.

Истина, которую предлагает вам анекдот, несмотря на его режущую прямолинейность, всегда многозначна и опускается на несколько точек нашего сознания, включая печаль, слезы и безысходность положения, в котором мы находимся. Попробую объяснить это двумя короткими заключительными примерами. Первый анекдот - на тему мировой несправедливости и одновременно на тему победы искусства над действительностью и поэта над чернью. Если угодно, это тема "Моцарта и Сальери".

Идут два ворошиловских стрелка по Тверскому бульвару, мимо памятника Пушкину, и один другому говорит:

- Где справедливость?! Ведь попал-то Дантес! А памятник поставили Пушкину!

Второй анекдот, тоже исполненный грусти и мудрости, дает совет, что делать нам в самых неприятных и отчаянных ситуациях. Когда нет спасения, и все плохо, все непристойно. Вот тогда анекдот, сам переходящий границы пристойности, предлагает нам в утешение самого себя. Можно сказать, перед нами программа жизни самой беспросветной, безвыходной, но исцеляемой от бед - смехом, юмором искусства и не более того.

Вопрос:

- Что делать девушке, когда ее насилуют? Ответ:

- Расслабиться и постараться получить удовольствие. Эту рекомендацию я отношу и к собственному докладу.

Благодарю за внимание.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » Абрам Терц (Париж) Анекдот в анекдоте