Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Морис ПАЛЕОЛОГ » М. Палеолог Царская Россия во время ...( перевод - Т.П.)


М. Палеолог Царская Россия во время ...( перевод - Т.П.)

Сообщений 1 страница 20 из 51

1

Морис Палеолог

Царская Россия во время великой войны
Фрагменты

Перевод Т.Партаненко
По изданию

M.Paléologue

La Russie des tsars pendant la grande guerre.

Paris: Libr. Plon–Nourrit et c–ie. 3 т.

1921-1922
(по материалам имеются публикации)

0

2

Четверг, 6 августа 1914
<…>
В полдень направляюсь в Царское Село, я приглашен на завтрак к великому князю Павлу Александровичу(1)  и его морганатической супруге графине Гогенфельзен, с ними вот уже многие годы у меня дружеские отношения.
На всем протяжении пути, обгоняя их, сопровождаю пехотные соединения, со всем их деревенским багажом. При каждом полку нескончаемая вереница экипажей: ящики боеприпасов, фургоны багажа, подводы продовольствия, походные машины, полевые кухни, телеги, линейки, крестьянские повозки … Они следуют хаотично, неровно, зачастую по полям, в живописном, красочном беспорядке, навевающим образы азиатской орды. У пехотинцев прекрасный внешний вид, хотя дождь и грязь затрудняют их движение. В колоне идет много женщин, они сопровождают своих мужей весь первый этап, до последнего прощания; многие несут на руках детей. Одна из них растрогала меня бесконечно. Очень юная, утонченное лицо, точеная головка, светлые волосы покрыты переливающимся красно-белым платком, голубой хлопчатый сарафан собран на талии кожаным поясом, к груди прижимает ребенка. Сколь возможно она ускоряет шаг, чтобы оставаться вровень с завершающим строй – красивым темноволосым мускулистым парнем. Они не говорят ни слова, но не отрывают один от другого горящих заплаканных глаз, и трижды, раз за разом, я вижу – молодая мать протягивает солдату ребенка поцеловать.
<…>
==================
1. Брат императора Александра III, родился 21 сентября 1860, расстрелян большевиками 30 января 1919. (Прим. М.Палеолога)

0

3

Воскресенье, 9 августа 1914
<…>
Слишком уставший, чтобы спать, беру книгу, одну из редких книг, которую можно открыть в этот час, час всеобщего потрясения и исторической конвульсии – Библию. Перечитываю Апокалипсис и останавливаюсь на таких строках:
«И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано было взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч. <…> И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными»(1).
Сегодня ими станут сами люди, которые исполнят роль зверей земных.
======================
1.   Отк. 6, 4, 8. (Прим. переводчика)

0

4

Вторник, 18 августа 1914
<…>
Вторую половину дня посвящаю осмотру Москвы, задерживаясь в основном в местах, памятных по 1812 году, обретающим – в контрасте с нынешнем часом – захватывающую яркость.
В Кремле призрак Наполеона восстает – если можно так выразиться – на каждом шагу. С Красной лестницы император наблюдал движение пожара в роковую ночь с 16 на 17 сентября. Здесь именно, среди неистового пламени, под градом пылающих углей, он держал совет с Мюратом, Эженом, Бертье, Неем. Здесь именно он ясно и беспощадно узрел предстоящее падение: «Все это, — повторял он, — предвещает нам большое горе!». Этой дорогой с несколькими офицерами и солдатами из своей охраны он спешно спускался к Москва-реке. «Мы шли, — рассказывал Сегюр, — по пылающей земле, под пылающим небом, меж двух пылающих стен». Но! не готовит ли нам нынешняя война подобной дантовой сцены? И сколькими повторениями?
К северу от Кремля между храмом Василия Блаженного и Иверскими воротами простирается полная победных и трагических воспоминаний Красная площадь. Если бы мне пришлось перечесть точки мира, в которых с наибольшей силоя оживают образцы и чувства прошлого, я бы назвал римскую Кампанью, Афинский акрополь, предместье Эюба в Стамбуле, Альгамбру Гренады, Татарский город в Пекине, пражский Градчин, — московский Кремль. Это странный ансамбль дворцов, башен, церквей монастырей, часовен, казарм, арсеналов, бастионов; это бессвязное сочетание священных и мирских зданий; единый облик крепости, святилища, сераля, гарема, некрополя, тюрьмы; смесь тонкой цивилизации и варварского архаизма; и этот бурный контраст жестокого материализма и экзальтированного спиритуализма — не это ли и вся история России, вся эпопея русского народа, вся внутренняя драма русской души?
С южной стороны Красной площади, властвуя на берегу Москва-реки, поднимает свою изумительную и парадоксальную архитектуру храм Василия Блаженного, архитектуру мечты. Кажется, что самые несовместимые стили внесли свой вклад в конструкцию: византийский стиль, готический, ломбардский, персидский стиль, русский. И все же, всеми этими стройными, искрящимися, вычурными, многоцветными формами, всем этим роскошным и химерным цветением выявляется грандиозная гармония.
Это повлекло меня к раздумьям о том, что итальянский Ренессанс был принесен в Кремль Софьей Палеолог, племянницей последнего императора Константинополя, сбежавшего в Рим. В 1472 году она вышла замуж за московского царя Иоанна III, названного историей «Иваном Великим». Отныне, благодаря ей, он считал себя наследником византийской империи; в новом гербе России был помещен двуглавый орел. София Палеолог окружила себя итальянскими художниками и инженерами. При ней дыхание Эллинизма и классической культуры не некоторое время смягчило московские шероховатости.
К концу дня оканчиваю прогулку на Воробьевых горах, откуда взгляд обнимает и всю Москву, и все долины Москва-реки. Встарь горы называли Поклонными,— русские путешественники, когда они наконец видели отсюда свой святой город, останавливались здесь на миг перекреститься и помолиться. Так Воробьевы горы воскрешают в славянском Риме те же воспоминания, какие воскрешает гора Марио в латинском Риме. Подобное чувство восхищения и почитания заставляло падать ниц пилигримов средневековья, когда с холмов, возвышающихся вдоль Тибра, они видели Город Мучеников …
14 сентября 1812 года, в два часа пополудни, под сверкающим солнцем, авангард французской армии, состоявшей из пехотинцев, взошел на Воробьевы горы. Он остановился — словно оцепенев — перед величием сцены. Хлопая в ладоши, солдаты кричали с ликованием: «Москва! Москва!…» Прибежал Наполеон. Вне себя от радости он воскликнул: «Вот он, этот замечательный город!» Здесь же добавил: «Наконец-то!»
Шатобриан изложил сцену в образе красочного романтизма: «Москва, словно европейская принцесса на границе его империи, украшенная всеми богатствами Азии, казалась приведенной сюда для брака с Наполеоном».
Рисовалось ли в помыслах императора какое-нибудь подобное видение? Сомневаюсь, Мысли более серьезные, предзнаменования более тревожные владели им уже.
<…>

0

5

Вторник, 1 сентября 1914
<…>
Указом, подписанным вчера вечером, установлено, что город Санкт-Петербург отныне будет именоваться Петроградом. Как политическая манифестация, как протест славянского национализма, мера эта столь же яркая, сколь и своевременная. Но с точки зрения исторической, это — заблуждение. Нынешняя столица империи — город не славянский; он отражает лишь новую историю русской жизни; расположен он в финской стране, вблизи Финляндии, где так долго преобладала шведская культура, на рубеже балтийских провинций, где и сейчас еще господствует немецкое влияние; Его архитектура — вся в западном стиле; его лицо совершенно современно. И это именно то, что Петр Великий хотел воплотить в Санкт-Петербурге: город современный и западный. Потому имя Петроград не только заблуждение, но историческая бессмыслица.

0

6

Суббота, 5 сентября 1914
В Лондоне принят договор по тексту декларации, согласно которой Франция, Англия и Россия берут на себя обязательства не заключать сепаратного мира. Такое соглашение присутствовало уже во франко-русской военной конвенции 1892 гола. Присоединение Англии к нашему Альянсу определило необходимость нового пакта, торжественная публикация которого — очевидно — произведет сильное впечатление.

Русские заняли Стрий, в 80 километрах выше Лемберга. Их авангард кавалерии атаковал перевалы Карпат. В Вене — паника.

0

7

Суббота, 12 сентября 1914
<…>
Другой персонаж (кроме Г.Распутина – Т.П.) тоже только что вернулся в Петроград и радоваться этому у меня также нет оснований, ибо со дня своего возвращения он не перестает рассыпать пессимистические предсказания: это граф Витте. Он был в Биарицах, когда началась война. На днях он приходил, чтобы увидеться со мной.
Сам лично, я встречался с ним лишь однажды в Париже, осенью 1905 года; он возвращался из Америки после подписания Портсмутского мира и с горечью изливался по поводу Франции, которую он обвинял в недостаточной поддержке своего союзника – России – в борьбе с Японией. Тогда я был поражен проницательностью его ума, широтой взглядов, горделивой властностью как его речи, так и всей его персоны.
Вот, впрочем, некоторые штрихи его биографии. Сергей Юльевич Витте родился 29 июня 1849 года на Кавказе, где его отец заведовал департаментом государственного имущества; его мать – урожденная Фадеева – принадлежала к старинной русской фамилии. Он учился математики в Одесском университете, но отсутствие средств заставило его вскоре прервать обучение. Тогда он поступил на службу в администрацию железных дорог Юго-запада. Он был простым начальником вокзала маленького городка близь Киева, когда президент компании Вышнеградский отличил его и назначил – сразу же – директором эксплуатации.
В 1889 году Вышнеградский, назначенный министром финансов, сразу же вызвал Витте в Санкт-Петербург, назначив его своим главным помощником: их тесное сотрудничество быстро подняло кредит России на уровень, какого он до тех пор не достигал. Но – с 1892 года – Вышнеградский, изнуренный работой, ушел на пенсию. Витте сменил его. Авторитет его внутреннего склада, его опыта и таланта скоро обеспечил ему преимущество в генеральной политике империи. Став председателем Комитета министров в конце 1903 года, он не смог, однако, помешать осуществлению безрассудных комбинаций интриги и спекуляции, разрешенных – начавшейся 8 февраля – Манджурской войной. После катастроф Мукдена и Цусимы пришлось признать, что лишь он один был в силах вести переговоры о мире; 5 сентября 1905 года он имел горькую честь подписать Портсмутский договор.
Чтобы вознаградить за службу, Николай II даровал ему титул графа. Но в глубине души своей он ненавидел эту натуру – надменную и ироничную, этот разум – холодный, проницательный и язвительный, перед которым он чувствовал себя всегда нескладным и безоружным.
Тем временем революционные волнения стремительно нарастали; династия была в опасности.
До тех пор Витте оставался искренним сторонником автократии: он считал, что западным государствам не должно быть столь приверженными своим конституционным догмам и что царизм, стоит ему только обновить некоторые из своих механизмов, будет непременно соответствовать инстинктам, нравственности и обычаям русского народа. Однако, перед возникшей опасностью он не колебался. 30 октября, после нескончаемых дискуссий с повергнутым в ужас царем, он его упросил, он принудил его подписать знаменитый «Манифест», который, казалось, должен быть «Великой Хартией» России и устанавливал принцип некоторых основных свобод и быстрый созыв государственной Думы. Семью днями позже он был назначен председателем Совета министров.
В последующие месяцы ситуация оставалась далекой от улучшения. Воодушевленные первым успехом, левые выставили новые претензии; революционеры удвоили высокомерие и дерзость. В то же время свирепая реакция, разгул «Черной Сотни» мобилизовали сельские массы в пользу ортодоксального абсолютизма; к резне либералов, интеллигенции и евреев призывали по всей империи. Витте понял скоро, что он не уживется ни с Думой, поскольку она придерживается мятежной программы, ни с консерваторами, поскольку они никогда не простят ему манифеста 30 октября. Предпочитая поберечься для будущего, он предложил императору свою отставку, императору, который был очень счастлив, увидеть его удалившимся. Однако, прежде чем сдать свой портфель, он даровал себе радость последнего успеха в сфере, где он был мэтром – в финансовой сфере. 16 апреля 1906 года в Париже он осуществил заем двух миллиардов франков на условиях очень выгодных для русской казны. 5 мая Николай II окончательно принял его отставку и его приемником назначил председателя нынешнего Совета министров Ивана Логиновича Горемыкина.

(продолжение)

0

8

Итак, прибыв из Биариц восемь дней назад, он на днях пришел увидеться со мной. Чтобы мотивировать свой визит, он сослался на воспоминания о нашей встрече в Париже осенью 1905 года, и тотчас – без всяких предисловий, голова высоко поднята, прямой взгляд, речь твердая, ясная и медленная – он предложил мне дискуссию:
– Эта война, – говорил он, – безумие. Она была навязана благоразумию императора политиками столь же неумелыми, сколь и легкомысленными; для России она может быть лишь гибельной. Только у Франции и Англии есть основания надеяться на какую-то выгоду от победы.… Потом, наша победа – мне кажется она очень сомнительной.
– Конечно, выгоды от этой войны – как и от любой войны – зависят от победы, но я ожидаю, что – если мы победим – Россия будет иметь большую выгоду и вознаграждение. Потому что, наконец, позвольте вам напомнить, что, если мир сегодня в огне и крови, то это ради дела, которое интересует Россию в первую очередь, ради дела в высшей степени славянского, ради дела, которое не затрагивает ни Францию, ни Англию.
– Вы намекаете, вероятно, на наш престиж на Балканах, на наш благой долг защищать наших братьев по крови, на нашу историческую и священную миссию на Востоке?.. Но это – химера, химера романтическая и устаревшая. Никто здесь, никто серьезно не интересуется этими Балканами – беспокойными и тщеславными, в которых нет ничего славянского, где обитают лишь плохо крещеные турки. Надо было сербам позволить допустить корректировку, которой они достойны. К тому же, беспокоились ли они о своем славянском братстве в то время, когда их король Милен жаловал землю Австрии?.. Кстати, о первопричинах этой войны!... Теперь поговорим о выгодах и вознаграждениях, которые она нам готовит. Что мы надеемся получить? – Территориальных увеличений? Ну-ну! Разве империя Его Величества недостаточно широка? Разве нет в Сибири, Туркестане, на Кавказе, в России даже, необъятных пространств, которые еще и не разработаны?.. Потом, что это за завоевания, которыми манят нас?... Восточная Пруссия? – Разве у императора нет уже среди подданных и так слишком много немцев?.. Галиция?... Но она полна евреев! И потом, в тот день, когда мы аннексировали бы польские территории Австрии и Пруссии, мы потеряли бы русскую Польшу; потому что – не обманывайтесь этим: Польша – воссозданная в своей территориальной целостности – не довольствовалась бы автономией, которую имели глупость ей обещать; она потребовала бы и получила полную независимость.… На что мы можем надеяться еще? Константинополь, крест над Святой Софией, Босфор, Дарданеллы? – Это до такой степени безумие, что не заслуживает того, чтобы на этом останавливаться.… Наконец,  допустим общую победу нашей коалиции; допустим, Гогенцоллерны и Габсбурги будут доведены до выпрашивания мира и покорятся нам. Но тогда это не только разгром германской абсолютной власти, это провозглашение Республики во всей Центральной Европе. И – тут же – это конец царизма.… Для себя я предпочитаю сохранить гипотезу, которую внушает мне предположение о нашем поражении.

(продолжение)

0

9

– Какое у вас практическое предложение?
– Мое практическое предложение заключается в том, что нужно ликвидировать – и как можно скорее – эту дурацкую авантюру.
– Понимаете ли, я не хотел бы следовать за вами в критике, направленной против вашего правительства за ту поддержку, в которой оно потакало Сербии. Но вы правы, что оно ответственно за войну. Это не значит, что оно хотело войны. Не более, конечно, чем французское правительство или британское, но я вас уверяю, что три этих правительства реализовали все достойные возможности, чтобы спасти мир…. Впрочем, сегодня, не ставится больше вопрос – можно ли было избежать войны, нет ли, но ставится вопрос одержания победы. Поэтому прогнозы, к которым вы сами пришли в предположении нашего поражения, столь ужасны, что вы не отваживаетесь мне говорить о них. Что же касается немедленной ликвидации этой дурацкой авантюры, то это идея, которая поражает меня у государственного деятеля столь авторитетного, как вы. Как вы не видите, что гигантская борьба, в которую мы вступили, это смертельная дуэль, и что мир, построенный на сделке, стал бы триумфом Германии?
С недоверчивым видом он спрашивает:
– Тогда, продолжение нашей битвы?
– Да, до победы.
Он делает едва уловимый неопределенный жест, потом, после краткого размышления, продолжает:
– Боюсь, господин посол, что, на основании определенных слухов и толков, вы подумаете, что я питаю плохие чувства к Франции, и этим вы объясните все то, что могло вам не понравиться в моей речи.
– Если бы я приписывал вам плохие чувства к Франции, особенно сейчас, я бы не принял вас, господин граф, или, по меньшей мере, давно бы уже прервал беседу. Я знаю только, что вы враждебны политике Тройственного союза.
– Да; но я всегда был сторонником союза с Францией.
– В том виде, насколько он дополнял союз с Германией?
– Признаю.
– А Эльзас-Лотарингия? Как с ней поступили бы вы в нашей комбинации?
– Трудность не кажется мне неразрешимой. В любом случае я никогда не принес бы в жертву союз с Францией союзу германскому. И дал тому бесспорное доказательство.
– Вы говорите о том, что происходило в Бьерке между императором Николаем и императором Вильгельмом в июле 1905 года?
– Да, но это событие, в котором я осужден на молчание.… Позвольте мне спросить вас о том, что вам известно об этом?
– Наши сведения об инциденте весьма неполны и – даже в интересах союза – мы не уточняли полу признаний, которые мой предшественник – г. Бомпар – получил от вас. Коротко обобщив наши отрывочные сведения, я бы сказал, что в переговорах в Бьерке император Вильгельм предложил Николаю соглашение несовместимое с французским союзом и что – благодаря вашему личному вмешательству – этот проект не имел продолжения.
– Верно.
– Позвольте мне в свою очередь задать вопрос. То предложение, которое предлагал император Вильгельм, обязывало ли оно Францию действовать заодно с Германией?

(продолжение)

0

10

– Я полагаю это дело секретным…. Все, что я могу вам сказать, это то, что император Вильгельм никогда не простил мне срыва своих маневров. И именно меня-то и обвинили в германофилии!.. Впрочем, император Николай ненавидит меня много более того – не только потому, что я действовал наперекор немецкой интриги – но еще, и особенно, потому что я – чуть позже – представил ему на подпись известный манифест 30 октября 1905 года, даровавший законодательную власть Думе. С того времени император относится ко мне враждебно и повторяет своим близким друзьям, что я мечтал наследовать его как президент Российской республики. Какое безумие!.. Какая жалость!.. Из настроений императора по отношению ко мне, вообразите, что же императрица думает обо мне! Наконец, оставим все эти несчастья!.. Я не решаюсь задерживать вас долее, господин посол, и, может быть, докучать вам своими излияниями. Позвольте мне лишь напомнить вам, что – в решающих обстоятельствах – я вел себя как искренний друг Франции.
– Я не забуду, и благодарю вас за откровенность.
Потом, поднимаясь с кресла и с трудом выпрямляясь во весь свой рост, он прощается со мной в словах самых приветливых.

Когда он ушел, я отправился пройтись на Острова. Гуляя в уединенной аллее, которую я так люблю, размышляю об этой долгой беседе. Еще стоит перед моими глазами крупная фигура бывшего государственного деятеля, личность загадочная и тревожащая, высшего разума, властный, гордец, сознающий свою неизрасходованную силу, истерзанный амбициями, злопамятностью и гордостью. Полагаю, что – если война обернется бедой – он станет настоятельно необходим своими достоинствами. Но думаю также – насколько пропаганда его идей о войне может стать пагубной в стране, где общественное мнение столь эмоционально и неустойчиво, насколько же это опасно – утверждать перед русскими, что «надо ликвидировать – как можно скорее – эту дурацкую авантюру».(1)

=============
1.   Документы, обнародованные большевиками в сентябре 1917 года, пролили свет на то, что произошло между двумя императорами, когда они встречались 23 июня 1905 года на борту «Гогенцоллерна» на рейде Бьерке. Отныне установлено, что император Вильгельм неожиданно предложил царю Николаю союзный договор между Германией и Россией; этот договор, направленный против Англии, предусматривал дальнейшее присоединение Франции; русское правительство обязывалось осуществить необходимый демарш, чтобы добиться подписи французского правительства.
Ошеломленный красноречием кайзера, Николай II немедленно подписался, даже не оставив себе времени на консультацию со своим министром иностранных дел графом Ламздорфом, остававшемся в Санкт-Петербурге. Поскольку Вильгельм II упорно добивался в качестве орудия, оговоренного предварительно в Берлине, наличия скрепляющих подписей (он привез с этой целью высокого чиновника своей дипломатии, Чирски, будущего государственного секретаря иностранных дел, потом посла в Вене), то царь призвал одного из своих старых знакомых, который тогда находился на борту, адмирала Бирилева, морского министра, затем, закрыв рукой текст договора, он приказал тому написать свое имя внизу листа: адмирал мгновенно согласился – с трогательной покорностью.
Вернувшись в Царское Село, император Николай изложил графу Ламздорфу результаты своих успешных переговоров. Ламздорф не хотел

(продолжение)

0

11

верить своим ушам и глазам. Со всеми надлежащими церемониями он дал понять своему августейшему повелителю глубину совершенной им ошибки. Тем временем граф Витте, который ездил подписывать в Портсмуте мирный договор с Японией, вернулся в Санкт-Петербург. Хотя он давно был сторонником союза между Россией, Германией и Францией, он был слишком умен, чтобы не понять, что дело, сделанное столь бездумно, неосуществимо; так он поддержал – перед царем – мнение Ламздорфа. Посол России в Париже, Нелидов, введенный в курс дела, тоже поспешил ответить, что Франция никогда не согласится выступить с Германией против Англии. Итак, Николай II счел себя обязанным отступиться от своей подписи: он заявил германской Государственной канцелярии – через своего посла в Берлине, графа Остен-Сакена – что русское правительство считает договор в Бьерке недействующим из-за того, что одно из главных положений, то есть согласие Франции, признано невыполнимым. Личное письмо царя кайзеру подтверждало эту официальную декларацию. Видя крушение своей мечты,  Вильгельм II разразился гневом; он пытался вновь завладеть Николаем II посредством религиозных аргументов: «Мы соединили руки перед Богом, слышавшим нашу клятву. Я полагаю потому, что договор может быть выполнимым. Если же ты желаешь некоторых изменений частного, предложи мне их. Но, что подписано, то подписано: Господь наш свидетель!» Дело на том и остановилось.
Роль, которую Николай II играл в этих обстоятельствах, сложна для того, чтобы судить о ней. Подписывая договор в Бьерке – совершал ли он акт вероломства по отношению к Франции? Нет. И окончание авантюры вполне его оправдывает. Но он действительно слишком далеко зашел в невнимательности и непонимании.
(Прим. М.Палеолога)

0

12

Воскресенье, 13 сентября 1914
Во Франции немцы продолжают отступать, оставляя пленных, раненных, оружие, транспорт. Левое крыло французской армии пересекло Эну; центр продвигается вперед между Аргонной и Мезом; правое крыло отбросило врага в направлении Меца.
На востоке Восточной Пруссии армия генерала Ренненкампфа вероятно может уйти от поражения, которое ей грозит; им почти удалось проложить дорогу через Мазурские озера; они отошли назад к Ковно и Гродно.
В Галиции русские в нижнем течении пересекли Сан; они заняли Черновцы.

Сегодня праздник святого Александра Невского – новгородского царя – разгромившего в 1240 году шведов и тевтонских рыцарей на берегах Невы. Здесь же, где национальный герой одержал победу, Петр Великий возвелел возвести монастырь столь же обширный и роскошный, как и знаменитые лавры Киевская и Сергиевская. Окруженная стенами и каналами, подобно монастырской крепости, Петроградская лавра включает в себя собор, одиннадцать церквей, множество часовен, резиденцию митрополита, кельи монахов, семинарию, духовную академию, три кладбища. Я часто хожу сюда на прогулку ради очарования тишины и сосредоточенности, царящих здесь, атмосферы религиозного душевного покоя и человеческой доброты, которую здесь вдыхаешь. Сегодня храмы и дворы заполнены множеством народа. В Троицком соборе, который весь благоухает ладаном, богомольцы теснятся перед ракой святого Александра. Не меньше народа и в Благовещенской церкви, перед бронзовой табличкой, где начертана простая и выразительная эпитафия: «Здесь лежит Суворов».
Женщин гораздо больше; они молятся за своих мужей, братьев, своих сыновей, сражающихся вдали. Несколько групп крестьян впечатляют своим видом усердия и серьезности. Один мужик поразил меня особенно, старец с белоснежными шевелюрой и бородой, со смуглым лицом, лбом высоким, изрезанным глубокими морщинами, с глазами печальными, ясными и далекими – истинный облик патриарха. Остановившись перед иконой святого Александра, он перебирает свою кепку костлявыми пальцами и прерывает это лишь затем, чтобы широко перекрестить себе грудь, кланяясь при этом до самой земли. Уголками губ он шепчет бесконечную молитву, очень несхожую, наверно, с той, что шепчут себе в этот час в церквях Франции, ведь смысл молитвы меняется сообразно с расой. Когда русская душа просит о помощи Бога, она ждет не столько силы желать и действовать, сколько мужества терпеть и смиряться. У этого старца так выразительны лицо и осанка, что мне он кажется –  воплощением патриотизма русского крестьянина.

(продолжение)

0

13

Вечером отправляюсь в Мариинский театр, где исполняется «Жизнь за царя» Глинки. Директор императорских театров просил нас – моих английских и японских коллег, министров Бельгии и Сербии, также как и меня, присутствовать на представлении; подготовлена манифестация в честь союзников. Перед поднятием занавеса оркестр исполняет русский гимн, «Боже царя храни», сочиненный князем Львовым около 1825 года(1), такой торжественный, оставляющий такое благородное и набожное впечатление. Сколько же раз я его уже слышал! Но никогда до сегодняшнего дня не ощущал, насколько мелодия этой национальной песни чужда русской музыке, сколь она проникнута немецким духом, в прямой традиции Баха и Генделя. Публика его слушает не столько ради патриотической сосредоточенности, сколько затем, чтобы после разразиться продолжительными приветствиями. Потом – «Марсельеза», встреченная восторженным энтузиазмом. Потом – «Rule Britannia»(2), которую также встречают приветственными возгласами. Я спрашиваю у Бьюкенена, занимающего ложу соседнюю с моей: почему оркестр исполняет «Rule Britannia», а не «Got save the King»(3), он мне отвечает, что эту последнюю мелодию, такую же точно как и прусский гимн, сочли конфузом, который мог бы шокировать публику. Потом – японский гимн, надлежащим образом встреченный аплодисментами. Я подсчитываю, что лишь девять лет минуло со времени Мукдена и Цусимы!.. При первых звуках «Брабансоны» – восторг признания и восхищения; каждый, кажется, говорил себе: «Что было бы с нами, если бы Бельгия не оказала сопротивления?..». При сербском гимне овации более сдержанные, даже очень сдержанные: многие, кажется, говорят себе: «Если бы не сербы, у нас был бы еще мир!»
Наконец, нам надо претерпеть «Жизнь за царя», сочинение бесцветное и холодное, слишком устаревшей итальянской традиции. Публике оно, тем не менее, интересно; ведь драма Глинки касается самых чувствительных струн русского сознания.
===============
1. Или «Молитва русского народа». Сочинен в 1833 г.  С 31 декабря 1833 г. – государственный гимн России. (Прим. переводчика)
2. «Правь, Британия» (англ.) – национальная песня англичан, «морской гимн». Допускалось ее исполнение в торжественных случаях. (Прим. переводчика)
3. «Боже, Короля храни» (англ.) – национальный гимн Англии. Пользовался широкой популярностью. С 1801 г. и до времени описываемых событий прусский гимн исполнялся на эту мелодию. В 1816-1833 годах был национальным гимном России. (Прим. переводчика)

0

14

Суббота, 17 октября 1914
Один из моих информаторов, Б…, имеющий ходы на передовые линии, сообщает мне, что сейчас там обсуждают – весьма оживленно – странный тезис, автором которого является анархист Ленин, укрывающийся в Швейцарии.
Ярый последователь Карла Маркса, руководитель «социал-демократических максималистов», Ленин провозглашает, что военное поражение России – необходимая прелюдия русской революции и даже для нее условие успеха. Таким образом, он призывает русский пролетариат способствовать – всеми средствами – победе немцев.
Б… утверждает мне, что эта абсурдная доктрина не пользуется никаким расположением среди рабочих, кроме как одержимых анархизмом; что она яростно оспаривается «социалистами–революционерами» типа Скобелева и Керенского; что – в целом – настроение в массах удовлетворительное.
Но, – говорю я, – чем же победа Германии, то есть германского милитаризма, могла бы быть полезна русской революции?.. Россия избавилась бы от ярма царизма лишь затем, чтобы попасть в зависимость к прусскому абсолютизму.
Я не берусь доказывать вам тезис Ленина. Он давно уже исповедует, что русская революция должна быть прототипом всех социальных революций, что ей должно, таким образом, самой по себе уничтожить в русском народе идею родины и другие народы не преминут вскоре последовать этому великому примеру.
Не является ли Ленин занимающимся подстрекательством агентом Германии?
Нет! Это не продажный человек…. Это ясновидец, фанатик, но честный человек. Он повсюду внушает уважение к себе.
Этим он лишь более опасен.
Итак, два полюса русского общества – непреклонные поборники ортодоксального царизма, как и крайние апостолы всеобщего анархизма – объединяются в одном и том же пожелании: победа Германии!

0

15

Суббота, 24 октября 1914
Осуществляя ликвидацию всего германского, правительство решило, что «Petrograder Zeitung», крупная «Петроградская газета», которая выходит на немецком языке с 1726 года, будет закрыта с 31 декабря этого года. Немецкая партия России, партия «балтийских баронов», скоро, таким образом, утеряет свой официальный печатный орган.
Во многих отношениях, озлобление, проявляющееся по всей империи против немцев, даже российских подданных, напоминает взрыв национализма, который – около 1740 года – положил конец режиму Биронов, Остерманов, Мюннихов, Левенвольдов, всех этих немецких фаворитов, про которых Герцен живописно сказал: «Они оспаривали меж собой Россию, словно та была кружкой пива».

0

16

Среда, 28 октября 1914
Война для евреев Польши и Литвы стала одним из самых тяжелых испытаний, каким они подвергались. Многие сотни тысяч их должны покидать свои дома – Лодзь, Кельце, Петроков, Ивангород, Скерневице, Вроцлав, Сувалки, Гродное, Белосток … Почти повсюду их несчастное массовое переселение предваряется разграблением их магазинов, синагог, жилья. Несколько тысяч семей нашли приют в Варшаве и Вильне; огромное число их скитается наугад, подобно стаду. Это чудо, что, как будто, не было погромов и организованной резни. Но не обходится и дня без того, чтобы в военной зоне не вешали нескольких евреев, под самым вздорным предлогом шпионажа.
Среди других дел мы разговариваем с Сазоновым о еврейском вопросе и всех тех проблемах – религиозных, политических, социальных, экономических, которые он создает. Сазонов сообщает мне, что правительство империи изучает меры смягчения, которые можно было бы внести в ситуацию – произвола и притеснения – тяготеющую над русскими евреями; новый статус, однако, должен быть предписан для евреев Галиции, которым надлежит стать поданными царя. Я уговариваю его проявить себя сколь возможно терпимо, сколь возможно либерально:
— Это я вам говорю как союзник. В Соединенных Штатах есть еврейское общество, очень многочисленное, влиятельное, очень богатое, которое возмущено судьбою, уготованной вами их единоверцам. Германия очень искусно использует это недовольство против вас, а значит – против нас. А ведь мы очень заинтересованы в завоевании симпатий американцев.

0

17

Вторник, 5 января 1915
Уличная сцена всегда поучительна. Часто обращаю внимание –  насколько проходящий мимо мужик имеет вид рассеянный, туманный, отсутствующий.
Вот, например, наблюдение, представляющееся на каждом шагу, является оно вам чаще всего само, его и искать-то не надо.
Двое саней следуют друг другу навстречу, они еще в двадцати метрах одни от других, и как раз одни напротив других. Обычно (в Европе – Т.П.) кучера равнодушно касаются вожжами крупа своих лошадей. Взгляд их чуть скользит по окружающей обстановке. Теперь (в России – Т.П.) упряжки находятся не более чем в десяти метрах друг от друга. Извозчики начинают лишь на таком расстоянии замечать, что они сейчас столкнуться, если не изменят направления. Тогда, с медлительной нерешительностью, они подтягивают вожжи. Но образ препятствия – совсем рядом – смутно беспокоит их взор. Когда же лошади почти касаются друг друга ноздрями, толчок поводьев резко бросает их направо, … если только сани не опрокинуты уже в снег. Множество раз я развлекался, подсчитывая время, которое пройдет между тем, когда становится явно, что двое саней движутся друг навстречу другу, и тем, когда извозчики сделают жест, необходимый для того, чтобы разминуться. По часам я насчитывал от четырех до восьми секунд. Кучера Парижа или Лондона принимают решение с первого взгляда и реализуют его не более чем за секунду.(1)
Нужно ли делать отсюда вывод, что мужик медленно соображает или что он тупой? – Нет, безусловно. Но разум его вечно блуждает наугад и никогда не фиксируется. В голове его впечатления и мысли следуют одни за другими, разрозненные, рассеянные, не связываясь с реальностью. Его наиболее обычное состояние колеблется между мечтанием и ментальной рассеянностью.
========================
1. Здесь М.Палеолог употребляет слово «кучер» (cocher) когда речь идет о Западной Европе и слово  «извозчик» (izvochtchik)  тогда, когда он говорит о России. (Прим. переводчика)

0

18

Вторник, 12 января 1915
В невзрачной веренице туманных и морозных дней, какими являет себя Петроградская зима, мрачное впечатление появляется от посещения Эрмитажа.
Перед тем, как пройти последние марши величественной лестницы, поднимающейся в вестибюль, обнаруживаешь галереи итальянской живописи. Одну за другой, словно разворачивающиеся  пейзажи, видишь картины Тициана, Веронезе, Тьеполо Тинторетто, Каналетто, Гварди, Чиавони, всю венецианскую школу, потом тут и там, чуть ли не во мраке разворачиваются отдельные полотна Гверчино, Караваджо, Сальваторе Роза. Оконные стекла из-под потолка роняют желтоватый грязный свет, как бы просеянный сквозь креп. Воздух сгустила изморозь уныния – сквозь эту тусклую вуаль все полотна венецианских мэтров, все эти образцы эпикурейской жизни, праздника роскоши и изящества, кажется, страдают невыносимой ностальгией: они молят о свете. «Клеопатра» Тьеполо, «Андромеда» и «Даная» Тициана вызывают жалость. Вспоминаю стихи Данте: «O settentrional vedovo sito…» -- «О северная страна, бедная вдова, не ведающая о великолепии Юга!...»
То же уныние в залах французской живописи, где искусство семнадцатого-восемнадцатого веков великолепно представлено Пуссеном, Клодом Лореном, Миньяром, Лененом, Ларжильером, Ванлоо, Лемуаном, Де Труа, Ватто, Шарденом, Патером, Гревом, Буше, Ланкре, Фрагонаром, Гюбером Роббером.… Эта уникальная коллекция, в которой некоторые полотна могут считаться в числе самых изысканных и сияющих творений французского гения. Но в мертвенно-бледной атмосфере, которая их окружает сегодня, все эти полотна теряют свой блеск, свою свежесть, сияние, свой смысл и душу. Тона блекнут, созвучия ломаются, вибрации смолкают, отблески тускнеют, небеса гаснут, рельефы стираются, лица пропадают: длинная безмолвная галерея имеет вил некрополя.
Есть, однако, такое место в Эрмитаже, где – даже сумрачными днями – задерживаешься с удовольствием: это четыре зала, посвященные Рембрандту.
Льющийся из окон рыжеватый сумрак кажется продолжением янтарной дымки, в которую погружены картины. В темном и золотистом воздухе, омывающем галерею, искусство великого мистика достигает необычайного могущества взывания духов. Каждая фигура оживает странной жизнью – глубокой, дальней, бесконечной. Внешний мир уничтожается; постигаешь самую глубину моральной жизни; прикасаешься к непостижимым таинствам души и человеческой судьбы. И когда подолгу размышляешь перед этими шедеврами, именуемыми: «Палас», «Даная», «Авраам и ангелы», «Жертвоприношение Исаака», «Примирение Давида и Авессалома», «Невзгоды Амана», «Притча о виноградаре», Блудный сын», «Отречение Святого Петра», «Снятие со креста», «Неверие Святого Фомы», «Еврейская невеста», «Старик из гетто» … — тогда лучше понимаешь сильную мысль Карлейля: «История – грандиозная драма, исполняемая в театре бесконечности, с лампами – небесными светилами и декорациями – вечностью.

0

19

Вторник, 16 февраля 1915
<…>
После полудня, пересекая заводской квартал Коломны, проезжаю возле церкви Воскресения. В это же время здесь останавливается похоронная процессия. Кортеж – довольно многочисленный – состоит исключительно из рабочих и мужиков.
Останавливаю автомобиль на углу Торговой и – под возмущенные взгляды моего шофера – смешиваюсь с сопровождающим гроб народом.
Сколько раз я наблюдал за ними! Нигде русские лица так не выразительны как в церкви. Мистический сумрак в глубине храма, мерцание восковых свечей, волнующая красота пения, священная величественность облачения духовенства, великолепие литургии, даже продолжительность служб видятся как чары добродетели, воскресающие душу и тело.
В выражении лиц окружающих меня людей скоро прорисовываются два чувства: вера и смирение, вера простая, созерцательная и сентиментальная, смирение немое, пассивное, наболевшее.
Фатализм и набожность – глубина любой русской души, для большинства из них Бог – лишь теологический синоним судьбы.

0

20

Среда, 24 марта 1915
Сколь бы ни был интересен русский роман как выражение национальной души и национальных помыслов, сколь бы ни был откровением труд Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова, Короленко, Горького, все же русская музыка позволяет глубже проникнуть в глубины народного сознания и чувства. Ренан сказал о Тургеневе: «Ни в одном человеке не была в такой степени воплощена целая раса. Мир, живущий в нем, говорил его устами; поколение предков, затерянное во сне веков, безгласное, обретало у него жизнь и голос …» Но ведь это еще более справедливо по отношению к Бородину, Мусоргскому, Римскому-Корсакову, Чайковскому, Глазунову, Балакиреву, Лядову? Романсы, оперы, балеты, симфонии, оркестровые и фортепьянные пьесы, каждое произведение несет отпечаток страны и народа. Здесь вновь выступает в форме более пленительной, более увлекательной, более убедительной весь темперамент и весь характер русских: их вечная тревога, их фатальные стремительные импульсы, их стремления туманные и горестные, беспомощные и противоречивые, склонность к меланхолии, неотступная идея таинственности и смерти, потребность в излиянии и грезе, страсть к крайним эмоциям, инстинкт наслаждения, чувствительность ко всему утонченному и неистовому, их способность к страданию и смирению, равно как к мятежу и дикости, их восприимчивость к явлениям природы, ее разрозненным голосам, ее убаюкивающему и ужасающему волшебству, смутной иллюзии всего того, что отмечено роковым и сумрачным, трагедией и излишеством русского пейзажа, русской истории, русской души.
Этим днем испытал сильное впечатление у госпожи С…, в течение двух часов она исполняла мне фрагменты Мусоргского – «Колыбельная Еремушки», «Элегия», «Гопак», «Интермеццо», «Пляска смерти» … – произведения замечательные реализмом и чувствительностью. Могущество музыкального заклинания, сила внушения ритма и мелодии, казалось, достигали своего предела.
И, все же, как выразитель народного сознания, Мусоргский проник еще глубже. Две его лирические драмы «Борис Годунов» и  «Хованщина» – столь яркой красоты – представляют первостепенное свидетельство понимания русской души.

(продолжение)

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Морис ПАЛЕОЛОГ » М. Палеолог Царская Россия во время ...( перевод - Т.П.)