Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » #ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ » Борис Ардов Table-Talks на Ордынке


Борис Ардов Table-Talks на Ордынке

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Борис Ардов

Table-Talks на Ордынке

Ардов Б.В. Table-Talks на Ордынке. //Легендарная Ордынка. Сборник воспоминаний.
- СПб., ИНАПРЕСС, 1995. - С. 201-360.
Фрагменты.

Ничто так не ценилось за бесконечным ордынским застольем, как искусство занимательного и веселого рассказа. Среди людей в совершенстве владеющих и владевших этим жанром я могу назвать М. Д. Вольпина, С. И. Липкина, Н. И. Ильину, В. П. Баталова, Л. Д. Большинцову, И. А. Бродского, А. Г. Наймана, Е. Б. Рейна, А. П. Нилина… Надо сказать, сам хозяин — В. Е. Ардов — был, как говаривала Ахматова, «гением этого дела».

Чего греха таить, на Ордынке рассказывалось всякое. Но над столом и самим разговором зачастую высилась величественная фигура Ахматовой, а при ней никому и в голову не могло бы прийти сказать какую-нибудь непристойность. Предлагая читателю застольные новеллы, которые звучали в доме моих родителей, я воспроизвожу только то, что было произносимо в присутствии Ахматовой или могло бы быть при ней произнесено.

(продолжение)

0

2

I

Ахматова иногда вспоминала такую выразительную сценку, описанную чуть ли не Карамзиным. Русский князь или боярин слушает своего дьяка, который читает некое весьма витиеватое послание. Через некоторое время властелин перебивает чтеца и говорит:
— Это мы пишем или нам пишут?

Профессор Московского университета Владимир Андреевич Успенский нам рассказывал:
— Знаменитый литературовед и историк культуры Юрий Михайлович Лотман в свое время говорил об Отечественной войне 1812 года: «Вторгшись в пределы России, Наполеон собирался занять русский трон или посадить на него кого-нибудь из своих родственников. При этом он рассчитывал на поддержку крестьян, которых он обещал освободить от крепостной зависимости. Однако, желаемой поддержки он не получил, русский народ изгнал иноземцев. Потому что француз не может быть Императором России, настоящим русским царем может быть только немец».

Федор Иванович Тютчев говорил:
— Русская история до Петра I — сплошная панихида. А после Петра непрекращающееся уголовное дело.

Этот изумительный поэт вообще был весьма остроумным человеком. Рассказывают, будто в 1837 году Тютчев спросил:
— А что стало с тем Дантесом, который стрелялся с Пушкиным?
— Его выслали.
— Куда? — спрашивает Тютчев.
— Во Францию.
— Во Францию? — переспросил поэт. — Тогда я пойду и застрелю Жуковского.

Когда Тютчев был при смерти, ему сказали, что государь Александр II намерен его посетить. Поэт взволновался и дал понять, что не хочет этого.
— Ну, отчего же? — говорят ему. — Ведь это — такая честь! Тютчев объяснил:
— Я ведь могу умереть в день августейшего посещения, а это будет неучтиво по отношению к государю.

В свое время Великий князь Михаил Павлович (брат Николая I) прочитал поэму Лермонтова «Демон». Отзыв его был такой:
— Был немецкий Мефистофель, был английский Мельмот, а теперь появился русский Демон. Значит, нечистой силы прибыло. Я только одного не могу понять, кто кого создал — господин Лермонтов Демона или Демон господина Лермонтова?..

Поклонники Лермонтова очень хотели издать эту поэму, а потому решили обратиться к наследнику цесаревичу — будущему Александру II, который был известен своим либерализмом. С этой целью «Демона» переписали на дорогой бумаге и подали царевичу. Будущий государь сказал:
— Стихи — великолепные, но сюжет по меньшей мере странный…

В свое время Александру II доставили для прочтения скандальный роман Чернышевского «Что делать?» На этот вопрос государь ответил краткой резолюцией, которую написал на обложке рядом с названием книги:
«Руду копать!»

Среди отличительных черт государя Александра III было и чувство юмора, которое не покидало его ни при каких обстоятельствах. Во время крушения царского поезда возле станции Борки, император спас все свое семейство — он подхватил руками рухнувшую крышу вагона. А после этого помогал спасать тех, кто оказался под обломками… И вот тут в ответ на крики придворных:
— Какой ужас!
— Покушение!
— Взрыв! Царь проронил:
— Красть надо меньше…

Еще новелла, рассказанная В. А. Успенским. Будто бы царь Александр III решился прояснить вопрос о своем происхождении и проверить упорные слухи о том, что Павел I был сыном не Петра III, а придворного по фамилии Салтыков. И вот некий историк доложил государю, что согласно всем источникам мемуарам, донесениям иностранных послов в свои столицы, камер-фурьерским журналам и т. д. — отцом Павла I может быть признан лишь император Петр III. Царь Александр истово перекрестился и сказал:
— Слава тебе, Господи, мы — законные.
Но через некоторое время к нему явился другой историк, который на основании все тех же мемуаров, посольских донесений и камер-фурьерских журналов с еше большей убедительностью доказывал, что Павел I — сын Салтыкова.
Царь опять перекрестился и произнес:
— Слава, тебе. Господи, мы — православные.

(продолжение)

0

3

В Российской Империи существовал закон, по которому оскорбление монарха каралось весьма строго — каторжными работами. Но при том все приговоры за это преступление непременно должны были быть утверждены самим царем.
При Александре III произошло такое трагикомическое событие. Некий крестьянин долгое время ходил в уездное присутствие по какому-то делу, а тамошние чиновники никакого решения не принимали. В конце концов, мужик этот явился в канцелярию пьяный, обругал своих мучителей и к тому же плюнул на портрет государя. А это уже подпадало под статью об «оскорблении Императорского Величества». Разумеется, его судили и приговорили к каторге.
Когда же это дело с изложением всех обстоятельств легло на стол Александра III, царь начертал такую резолюцию:
«Помиловать дурака. И передать ему, что Я тоже на него плюю».

В старой России переменить фамилию человек мог лишь с разрешения государя. И вот к Александру III обратился по этому делу какой-то провинциальный купец с неблагозвучной фамилией — Семижопкин. Царь прочел прошение и написал:
«Сбавить две».
И стал бедняга — Пятижопкиным.

В Петербургской Публичной библиотеке есть редкостное собрание французских старинных книг и документов. История этой коллекции такова. В дни революции 1789 года, когда санкюлоты громили дома знати, в Париже был весьма толковый русский дипломат, который за бесценок стал скупать книги и рукописи, вышвыриваемые погромщиками из дворцов и особняков. Любопытно, что государь Александр III предложил в свое время французам вернуть все эти сокровища, но те принять отказались. Свой отказ они объяснили тем, что Франция — страна беспокойная, революции там следуют одна за другой, а Россия — вполне стабильное государство, а потому хранить фолианты и манускрипты в Петербурге — надежнее.

За год до восьмидесятилетия Льва Толстого, в 1907 году, в Ясную Поляну прибыла депутация московских литераторов и актеров, которые собирались устроить торжества по случаю грядущего юбилея. В частности они обратились к Толстому с просьбой написать инсценировку романа «Война и мир». Граф ответил им буквально следующее:
— Господа, если бы я полагал, что это — пьеса, я бы и написал пьесу…

В дореволюционном Тифлисе был присяжный поверенный, у которого было прозвище — «Не-угоднолис». Причина тому была следующая. Как-то, будучи в Москве, он отправился в Сан-дуновские бани. Там он решил воспользоваться душем, но кабина оказалась занята. Какой-то длиннобородый человек долго и с видимым наслаждением подставлял свое тело под струйки воды… И вот, наконец, бородач покинул кабину и жестом пригласил туда присяжного:
— Не угодно ли-с?
И тут юрист ахнул — это был Лев Толстой.

Нижеследующую историю рассказал А. Г. Габричевскому его друг Сухотин, отец которого вторым браком был женат на Татьяне Львовне Толстой. Будущий зять впервые ехал в Ясную Поляну представиться родителям невесты. И, чтобы добраться от железнодорожной станции до усадьбы, он нанял какой-то экипаж. По дороге возница обернулся к седоку и спросил:
— Вы, барин, часом не иностранец?
— Нет, — отвечал Сухотин. — Я — русский.
— Вот и я смотрю, — продолжал тот. — Кабы вы были иностранец, граф бы сейчас пахал вон на том поле…

Году эдак в 1909-м один из сыновей Льва Толстого прибыл в Ясную Поляну. Обстановка там была жуткая, ссора между родителями — в разгаре, а потому молодой граф отправился в гости к одному из своих приятелей, к помещику, который жил неподалеку. Уже под самое утро его привезли на пролетке к воротам яснополянской усадьбы. По причине сильнейшего опьянения идти граф не мог и двинулся к дому на карачках. В этот момент навстречу ему вышел сам Лев Николаевич, он по обыкновению собственноручно выносил ведро из своей спальни. Увидевши человека, который приближается к дому на четвереньках, Толстой воскликнул:
— Это что такое?!
Молодой граф поднял голову, взглянул на фигуру отца и отвечал:
— Это — одно из ваших произведений. Быть может, лучшее.

Покойный актер Владимир Лепко рассказывал, что еще при жизни Толстого — в 1908 или 1909-м году он присутствовал на спектакле в каком-то провинциальном театрике миниатюр. Там с огромным успехом шел такой номер. Некий куплетист — наряженный и загримированный под Льва Толстого характерный нос, бородища, рубаха на выпуск, а кроме того бутафорские босые ноги из папье-маше — бил чечетку и пел о том, что он не ест мяса… Публика была от этого в восторге, и только один интеллигент из пятого ряда кричал осипшим голосом:
— Позор!.. Позор!..

В пятидесятые годы в Голицыне под Москвою, в писательском доме подолгу жил Николай Николаевич Гусев, в молодости он был секретарем Льва Толстого. Помнится, какой-то советский литератор за обедом обратился к Гусеву:
— Николай Николаевич, вот Горький пишет, что у Толстого талант был больше, чем ум… Гусев взглянул на него и произнес:
— А кто он такой, сам-то ваш Горький, позвольте спросить?

В самом начале века на острове Капри собралась компания русских литераторов. Среди них был А. П. Чехов и какой-то из сыновей Толстого, кажется, Михаил Львович. Этот последний между прочим заявил:
— То, что пишет мой отец, конечно, неплохо, но это вовсе не шедевры… Вот подождите, я напишу…
В этот момент Чехов встал и вышел из комнаты.
Потом кто-то из присутствовавших спросил:
— Антон Павлович, а почему вы ушли?
— Видите ли, — отвечал Чехов, — ведь я терапевт, а не психиатр…

Некий русский литератор плыл на пароходе по Волге. На этом же судне путешествовал и Чехов. Как-то утром, уходя из общей туалетной комнаты, литератор забыл свою зубную щетку. Когда через несколько минут он вернулся, то увидел там Чехова, который чистил зубы его щеткой.
— Помилуйте, Антон Павлович, — воскликнул литератор, — ведь это же моя щетка!..
— Ваша? — преспокойно сказал Чехов, — а я думал — пароходская.

Музыканту Танееву сказали о ком-то:
— Вы знаете, он часто болеет…
— Кто часто болеет, тот часто и выздоравливает, — отозвался Танеев.

Ему же сказали про кого-то, что тот пьяница.
— Ничего, — сказал Танеев, — это не недостаток, — это скорее излишество.

В старой Москве весьма колоритной фигурой был богач-фабрикант Савва Морозов, который прославился тем, что выстроил здание для Художественного театра, а так же и тем, что давал деньги большевикам.
Себе он построил на Воздвиженке роскошный особняк в португальском стиле. (В советское время там разместился «Дом дружбы народов»). Рассказывают, что, когда особняк был готов, Морозов решил продемонстрировать его своей матери. Когда родительница этого не в меру щедрого мецената осмотрела дом, сын спросил ее о впечатлении. Она отвечала так:
— Ну, что ж, Савка… Раньше только я одна знала, что ты — дурак, а теперь это вся Москва знать будет.

Конец Саввы Морозова был печальный. Родственникам пришлось наложить на него опеку, чтобы он не растратил остатки своего состояния. Жил он на юге Франции, получая значительное содержание. Смерть его в 1905 году была загадочной. Это было самоубийство, но незадолго до смерти его посетил Л. Б. Красин — глава большевистских террористов. На Ордынке кто-то придумал такое. Французская полиция обнаружила возле трупа Саввы Морозова записку:
«Долг — платежом. Красин».

До революции в Одессе выходили две газеты. Читающей публики в городе было не так много, а потому между изданиями этими была жестокая конкуренция.
Летом, в самую жару, жизнь вовсе замирала. Писать не о чем, тиражи газет падают… И тогда одна из них решилась пустить утку — там опубликовали сообщение, будто в Одессе обнаружен «беременный сапожник». Фельетонист конкурирующего издания откликнулся саркастической заметкой, дескать, вот до каких глупостей доводит погоня за сенсациями… Но ему ответили, что факт подлинный, что такой сапожник существует. Словом, завязалась полемика, обе газеты оживились, и горожане стали не без любопытства следить за их перепалкой. Кончилось это довольно комически. Первая газета объявила, что в очередном номере будет опубликована фотография «беременного сапожника». Одесситы с нетерпением ждали следующего дня… Наконец, газета вышла, и все увидели в ней фотографию того самого фельетониста из конкурирующего издания, который вел полемику. (Фамилия его, кажется, была Флит). А подпись под снимком гласила:
«Беременный сапожник Иванов».

Профессор Димитрий Иванович Менделеев как-то ехал на извозчике. Навстречу ему шла колонна арестантов. Возница повернулся к седоку и сказал:
— Вон, барин, химиков повели.

(продолжение)

0

4

В свое время известному судебному деятелю А. Ф. Кони предложили занять вновь учреждаемую должность — прокурор при жандармском корпусе. Кони отвечал так:
— Помилуйте, прокурор при жандармском корпусе — все равно, что архиерей при публичном доме.

В старое время некий помещик вошел в сделку с крестьянами. Он уступил им часть своей земли, которая клином входила в их владения, за то, что они проложили удобную дорогу от его усадьбы до шоссе.
Сделка эта, однако же, юридически не была оформлена, и, когда помещик умер, его наследник отказался ее признать и снова отобрал у мужиков землю. В ответ на это крестьяне взбунтовались, подожгли усадьбу, порезали скот… Бунтовщиков схватили и предали суду.
Случилось так, что в чьем-то имении неподалеку гостил Ф. Н. Плевако, и он взялся защищать мужиков. На состоявшемся процессе прокурор, стараясь не упасть в грязь лицом перед своим знаменитым оппонентом, метал громы и молнии. А Плевако отмалчивался и даже не задавал свидетелям вопросов, не допрашивал он и самих подсудимых.
Но вот наступил его черед, и он обратился к жюри, сплошь состоящему из местных помещиков:
— Я не согласен с господином прокурором и нахожу, что он требует чрезвычайно мягких приговоров. Для одного подсудимого он требует пятнадцать лет каторги, а я считаю, этот срок надо удвоить. И этому прибавить пять лет… И этому… Чтобы раз и навсегда отучить мужиков верить слову русского дворянина!
Присяжные вынесли оправдательный приговор.

Некая дама, встретившись в обществе с известным адвокатом Лохвицким (отцом писательницы Тэффи), спросила его, как ей поступить в затруднительных обстоятельствах. Адвокат дал ей весьма квалифицированный юридический совет. Через некоторое время — они снова встретились, и дама рассыпалась в похвалах, так как этот совет оказался превосходным.
— Я не знаю, как вас благодарить! — воскликнула она.
— Сударыня, — сказал Лохвицкий, — с тех пор, как финикяне изобрели деньги, этот вопрос отпал сам собою.

Некий простоватый, но весьма состоятельный купец пришел к знаменитому адвокату и просил его принять участие в процессе. Тот согласился, но попросил аванс. Купец, никогда не слыхавший французского слова, сказал:
— А что это такое?
— Задаток знаешь? — спросил адвокат.
— Знаю.
— Так вот аванс в два раза больше.

Кусочек из защитительной речи известного адвоката князя Урусова:
— …Господин прокурор утверждает, что подсудимый проник в квартиру, где совершена кража, еще днем. Нам предъявлен господином прокурором подробный план этой квартиры. По мнению господина прокурора, подсудимый проник через черный ход. Что же, повторим этот путь вместе с господином прокурором. Вот дверь… Входим вместе с господином прокурором в кухню. Затем навещаем уборную… Оставим господина прокурора здесь, а сами последуем дальше…

Князю Урусову довелось выступать в заседании Киевской судебной палаты. Там одним из свидетелей по делу был тогдашний киевский генерал-губернатор. Во время допроса Урусов обращался к нему таким образом:
— Не припомнит ли свидетель…
— Не кажется ли свидетелю…
После нескольких подобных пассажей, генерал-губернатор обратился к председательствующему:
— Я ходатайствую, чтобы господин защитник обращался ко мне подобающим образом — «Ваше Высокопревосходительство», так как я — полный генерал.
После этого заговорил Урусов:
— Я со своей стороны напоминаю, что согласно установлению, участвующие в судебных заседаниях носят наименования стороны, свидетели, подсудимые… Но буде, суд решит удовлетворить ходатайство свидетеля, я со своей стороны ходатайствую, чтобы и он именовал меня «Ваше сиятельство», так как я Российской Империи князь.
Суд отклонил оба ходатайства.

В предреволюционном Киеве жила британская подданная, некая, условно говоря, мисс Айлин Смит. Она преподавала английский в богатых домах, например, в таких, как семейство Козинцевых, подарившее советскому кинематографу известного режиссера, а писателю Илье Эренбургу — вторую жену.
Во время революции эта преподавательница из Киева уехала и возвратилась на родину. И вот уже в пятидесятые годы какой-то из бывших учеников, будучи в Англии, решил ее отыскать. Это оказалось вовсе несложно, ему довольно скоро прислали официальный ответ:
«Мисс Айлин Смит здравствует и в настоящее время проживает в пансионате для престарелых служащих Интеллидженс Сервис».

Поэт и авиатор Василий Каменский подружился с И. Е. Репиным, — и тот пригласил его к себе в Териоки. Но вот однажды Каменский сказал:
— Из всех ваших картин, Илья Ефимович, больше всего мне нравится «Боярыня Морозова». Репин побагровел и крикнул:
— Вон!

Как известно там же, на Карельском перешейке был дом Корнея Чуковского. В то время он был рецензентом и литературным критиком, причем отличался язвительностью суждений. Вот тогда-то ему и придумали кличку:
«Иуда из Териок».

Популярный когда-то поэт Константин Фофанов особенно часто печатался в двух журналах — «Нива» и «Ваза». Вот эпиграмма на него, есть сведения, что она принадлежит перу Иннокентия Анненского:
Дивлюсь я, Фофан, диву,
Как мог твой гений сразу
И унавозить «Ниву»
И переполнить «Вазу».

Знаменитый художник-карикатурист А. Радаков рассказывал, что однажды его пригласили к богатому купцу для заказа. Просьба была следующая. У купца была картина, изображающая море, кисти чуть ли не самого Айвазовского. Хозяин за большие деньги просил дописать на картине воздушный шар, а в корзине нарисовать его — владельца.
Когда Радаков выполнил заказ, купец от счастья запил.
Он сидел против картины, пил и плакал:
— Ведь ежели я теперь с шара упаду — утону же!

Известный в свое время литератор Евгений Венский иногда вел почтовый ящик в «Сатириконе». Некий графоман прислал в журнал свой рассказ с сопроводительным письмом, в котором говорилось:
«Может быть, рассказ мой и не очень хорош, но ведь и ваш Аверченко иной раз такое отмочит…»
(Аверченко, как известно, был редактором и одним из владельцев «Сатирикона».)
Венский ответил на это письмо так:
«Сами знаем про Аверченко. Но не гнать же нам человека. Не звери же».

Году эдак в шестидесятом старый литератор по фамилии Хохлов делился в парижской газете воспоминаниями о «Сатириконе». В частности он сообщал и такое: Аркадий Аверченко объявил в редакции конкурс на самый дурацкий анекдот. В конце концов, он сам и получил первый приз. Анекдот его был таков:
К арендатору одного имения прибежали дети с криком:
— Папа, папа, наш Соломон попал в соломорезку.
— Дети, — отвечал им отец, — тут есть маленькое «но». Теперь это уже не соломорезка, а соломонорезка…

В свое время «Сатирикон» по-своему приветствовал октябрьский переворот. На обложке был красочный рисунок А. Радакова, который изображал пьяную матросню, гуляющую по петербургским улицам. А подпись была такая:
«Победители, которых еще не судят».

Году в девятнадцатом в «революционном Петрограде» ночью была облава, проверяли документы. Среди задержанных оказался князь С. М. Волконский, в прошлом директор императорских театров.
— Фамилия? — спросил его тот из матросов, кто вел протокол.
— Волконский.
— Происхождение? Князь пожал плечами.
Тогда другой матрос, который командовал всей процедурой, вмешался и сказал:
— Декабристу Волконскому — родственник?
— Внук.
— Пиши: пролетарское, — распорядился начальник.

(продолжение)

0

5

III

Киносценарист Алексей Яковлевич Каплер был превосходным рассказчиком. Мне особенно запомнилась такая его новелла. Каплер был одним из пассажиров того самого вагона, в котором во время войны эвакуировали из Москвы писателей. И вот на какой-то станции театральный критик, будущий «космополит» Иосиф Ильич Юзовский нашел между вагонами погибающего человека. Это был польский еврей, которого интернировали, везли куда-то под охраной, а на этой самой станции он сбежал и скрывался несколько дней. Он был страшно голоден… Юзовский сжалился над ним, привел в свой вагон. Бедняге дали чаю, как-то покормили его… Он отогрелся и стал с любопытством осматриваться. От его взгляда не укрылось, что люди, к которым он попал, не случайные попутчики, не обычные железнодорожные пассажиры. Они все были между собою знакомы и чем-то друг с другом связаны. И тогда он спросил своего благодетеля Юзовского: «Кто эти люди?» Тот отвечал: «Это-московские писатели».
— И тут, — говорил мне Каплер, — он всплеснул руками и произнес фразу, которую я не могу забыть. Этот еврей воскликнул по-польски:
«Целый вагон писажи!!»

В этом самом вагоне ехала и Ахматова. Вот ее рассказ:
— Гитлер сказал: «Возьму Москву — всех сталинских писак перевешаю». После этого сейчас же вышел приказ эвакуировать всех писателей. Нас посадили в один поезд. Лебедев-Кумач взял с собою столько вещей, что сломался пикап. С нами ехал польский поэт Леон Пастернак. Я спросила Бориса, знает ли он об этом, а он ответил: «Я стараюсь об этом не думать».

То, что большевики в свое время согнали всех литераторов в стадо, дело отнюдь не случайное, а вполне обдуманное. Так было легче понукать, а при случае и стравливать писателей друг с другом. Подумать только, в Америке Фолкнер и Хэмингуэй даже не были знакомы, как, впрочем, в России Достоевский и Толстой, а Ахматова, Зощенко, Платонов, Булгаков были обязаны сидеть вместе на собраниях.

Кто-то назвал Союз писателей — министерством, где все на «ты». Но это скорее было не министерство, а фабрика-кухня, которая занималась изготовлением «социалистического реализма».

Кстати сказать, этот термин в свое время расшифровывали так:
— Социалистический реализм это — восхваление начальства в доступных для начальства формах.

Слова Сталина «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим…» мы все знали с детства. Но вот откуда взялась эта цитата, не знал почти никто. А между тем это — резолюция, которую «вождь и мучитель» изволил начертать на письме Л. Ю. Брик, где содержалась просьба увековечить память Маяковского и предлагались конкретные для того меры.
В свое время О. М. Брик показал моему отцу копию этого письма. Там шла речь об издании собрания сочинений, установке памятника, и о переименовании Триумфальной площади в Москве в площадь Маяковского. Ардов бумагу одобрил, но задал такой вопрос:
— Осип Максимович, а почему вы просите переименовать именно Триумфальную площадь?
Брик по-купечески прищурился, потер руки и сказал:
— А все остальные приличные площади уже переименованы.

В Москве жил такой поэт Павел Герман. Его перу принадлежат несколько известных текстов — например, «Кирпичики», в свое время популярнейшая песня, а так же марш авиаторов — «Все выше, и выше, и выше…» У этого Германа было одно пристрастие — похороны. Во время этих церемоний он расцветал и почти всегда брал на себя роль распорядителя. Как-то, наблюдая его в этой роли, Маяковский сказал:
— Этого на мои похороны не пускать.
И тем не менее во время прощания с поэтом Герман раздавал траурные повязки тем, кто становился в почетный караул. Подойдя с такой повязкой к Алексею Толстому, Герман почтительно осведомился:
— Вы где хотите стать — у ног покойного или в головах?
Толстой посмотрел на него и заорал:
— Вон отсюда, мерзавец!

А. Н. Толстой при всей своей продажности и, я бы сказал, вульгарном жизнелюбии был человеком живым и остроумным. Когда он один из первых в стране получил Сталинскую премию, Ардов отправил ему такую телеграмму:
«Поздравляю получением премии прошу десять тысяч взаймы».
При встрече Толстой сказал:
— Молодец. Один только ты меня остроумно поздравил.

В конце тридцатых годов было отменено отчисление сценаристам от дохода при прокате фильмов. У Толстого как раз в это время должна была выйти на экран картина в нескольких сериях «Петр I». Свое огорчение граф выражал так:
— Подобных убытков наша семья не терпела со времен отмены крепостного права.

Толстой был в Грузии. На каком-то банкете в его честь провозглашался тост.
— Мы очень рады приветствовать вас на нашей земле, — говорил человек с бокалом в руке. — Мы все ценим и любим ваш роман «Война и мир»…
— А я и «Мертвые души» написал, — перебил его Толстой.
— Вот этого я еще не читал, — честно признался грузин.

В свое время Михаилу Кольцову довелось сопровождать А. И. Рыкова, когда тот в качестве новоназначенного председателя Совнаркома совершал на пароходе поездку по волжским городам. Кольцов был при нем чем-то вроде начальника пресс-службы.
Дело было летом, в самую жару. Пароход стоял у причала то ли в Саратове, то ли в Самаре. В знойный полдень Кольцов лежал обнаженный в своей каюте, а Рыков пребывал в подобном положении в соседней. Окна, разумеется, были открыты.
Вдруг послышались шаги, и к Кольцову постучался помощник капитана.
— Пришел сотрудник местной газеты, — объяснил он, — хочет взять интервью у председателя Совнаркома.
Так как это программой поездки не предусматривалось, Кольцов сказал:
— Дай ему два раза по шее… И вдруг из соседней каюты послышался голос самого Рыкова:
— Один раз — достаточно.

Кольцов в свое время возглавлял целое объединение печатных изданий «Жургаз». Там устраивались званные вечера, куда приглашались знаменитости. Никаких кулис не было, все гости — в зрительном зале. И вот ведущий объявляет:
— Дорогие друзья! Среди нас присутствует замечательный пианист Эмиль Гилельс. Попросим его сыграть…
Раздаются аплодисменты, Гилельс встает со своего места, поднимается на эстраду и садится за рояль.
Затем ведущий говорит:
— Среди нас присутствует Иван Семенович Козловский. Попросим его спеть…
И так далее…
И вот во время какой-то паузы с места вскочил пьяный Валентин Катаев и провозгласил:
— Дорогие друзья! Среди нас присутствует начальник главреперткома товарищ Волин. Попросим его что-нибудь запретить…
Раздался смех и аплодисменты, а обидчивый цензор демонстративно покинул зал.

(продолжение)

0

6

Катаев с юности был дружен с Юрием Олешей. В тридцатые годы они были знаменитые и богатые писатели. Как-то, гуляючи по улице Горького, они познакомились с двумя барышнями и ради развлечения пригласили их в ресторан «Арагви».
Там обоих писателей прекрасно знали, приняли с почетом и предоставили отдельный кабинет. Они заказали шампанского и ананасов. Катаев вылил две бутылки шипучего в хрустальную вазу и стал резать туда ананасы.
Одна из барышень сделала ему замечание?
— Что же это вы хулиганничаете?.. Что же это вы кабачки в вино крошите?..

В те годы Юрий Олеша сидел в своем любимом кафе «Националь» в компании друзей-литераторов. А за другим столиком, поодаль сидели еще два писателя и о чем-то очень горячо спорили. Один из сидящих с Олешей сказал:
— Вот эти двое — самые глупые среди нас. Это всем известно. И вот они ссорятся, спорят… Интересно, о чем?
Олеша тут же сказал:
— Они сейчас выясняют, кто глупее — Байрон или Гете… Ведь у них свой счет, с обратной стороны.

Будучи в Ленинграде Олеша подписал договор с местным отделением Детиздата. Он получил аванс и покинул издательство в 12 дня. А в 3 часа пополудни Юрий Карлович позвонил в Детиздат и потребовал к телефону директора.
Тот взял трубку.
— Я вас слушаю.
— Я подписал с вами договор. Требую внести в него поправки!
— Какие поправки? — встревожился директор.
— Читаю по прежнему тексту:. «Детиздат в лице директора — с одной стороны… и Юрий Карлович Олеша, в дальнейшем именуемый „автор“…» Вот это надо изменить!.. — Как изменить? Зачем?..
— А вот так: «…в дальнейшем именуемый Юра…». «Юра обязан»… «Издательство выплачивает Юре…», «Юра не в праве…»

Олеша говорил:
— В последнее время образовались «ножницы», некое несоответствие между сроком прохождения рукописи в издательстве и сроком человеческой жизни…

Будучи в Одессе Олеша лежал на подоконнике своего номера в гостинице. По улице шел старый еврей, торгующий газетами.
— Эй, газеты! — закричал Юрий Карлович со второго этажа.
Еврей поднял голову и спросил:
— Это откуда вы высовываетесь?
— Старик! — сказал Олеша, — я высовываюсь из вечности.

Когда пьеса «Дни Турбиных» с огромным успехом шла в Художественном театре, Булгакова одолевали всякого рода попрошайки, полагая, что теперь он стал миллионером. Вот записанный Ардовым рассказ Михаила Афанасьевича:
— Во время самого сладкого утреннего сна у меня затрещал телефон. Я вскочил с постели, босиком добежал до аппарата, снял трубку. Хриплый мужской голос заговорил:
— Товарищ Булгаков, мы с вами незнакомы, но, надеюсь, это не помешает вам оказать услугу… Вообразите: только что, выходя из пивной, я потерял свои очки в золотой оправе! Я буквально ослеп! При моей близорукости… Думаю, для вас не составит большого урона дать мне сто рублей на новые окуляры?..
Я в ярости бросил трубку на рычаг, — говорил Булгаков, — Вернулся в постель, но не успел глаза сомкнуть, как новый звонок. Опять встаю, беру трубку. Тот же голос вопрошает:
— Ну, если не с золотой оправой, то на простые очки-то можете?..

Ардов рассказывал:
— Однажды Евгений Петров пошутил по моему адресу. Я был у него в гостях и позволил себе за столом прибегнуть к весьма крутому выражению. И тогда хозяин заметил:
— Витя, если бы вы сказали такое на обеде у леди Галифакс, то лорд Галифакс уронил бы монокль в борщ…

Илья Ильф говорил:
— Я открыл такую закономерность. Если журналисты стоят в редакционном коридоре, курят и беседуют на приличную тему, никаких женщин никогда рядом не бывает. Но стоит кому-нибудь сказать хоть одно непристойное слово, мимо непременно пробегает какая-нибудь машинисточка или секретарша… Если выразиться покрепче, тут уже появится женщина посолидней… А когда я, говорил Ильф, — в коридоре газеты «Труд» разразился длиннейшим матерным монологом, открылась дверь и передо мной появилась руководительница международного женского движения Клара Цеткин.
И Ардов подтверждал, что такой факт был.

Ильф и Петров были в Вене. Там их возили по городу и показывали достопримечательности. В частности продемонстрировали один из дворцов и объяснили:
— Это — особняк Ротшильда. Петров, привыкший к реальностям послереволюционной России, спросил:
— А что здесь теперь?
— Как что? — удивились австрийцы. — Здесь живет Ротшильд.

Ильф и Петров были в числе литераторов, посланных из Москвы на смычку железной дороги под названием «Турксиб». (Это описано в романе «Золотой теленок»). Вместе с ними был писатель Эммануил Герман, который публиковался под псевдонимом Эмиль Кроткий.
Там состоялся торжественный митинг с участием столичных гостей. Председательствовал какой-то местный партиец, которому подсказывали фамилии выступающих, и он возглашал:
— Слово имеет писатель Евгений Петров. Когда настала очередь Кроткого, партийцу сказали:
— Сейчас будет выступать писатель Эмиль Кроткий.
Председательствующий ничего не переспросил, но объявил буквально следующее:
— Слово имеет некто Милькин Крот.

На одном из заседаний литературного общества «Никитинские субботники» литературовед Гроссман выступал с докладом о биографии А. В. Сухово-Кобылина и в частности о загадочной смерти его любовницы француженки Симон Диманж, которую нашли убитой. С докладчиком вступил в яростный спор, присутствовавший там юрист, также носивший фамилию Гроссман. Это дало повод Эмилю Кроткому огласить такой экспромт:

Гроссман к Гроссману летит
Гроссман Гроссману кричит:
«Гроссман! где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?»
Гроссман Гроссману в ответ:
«Знаю, будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Труп француженки убитой».

Не могу не привести тут еще одно четверостишие Кроткого, Эти строки были написаны, кажется, в годы войны, но в нашей стране так и не утратили актуальности:

Забыв законы гигиены,
Г….. питаются гиены.
С гиеной сходны мы в одном
И мы питаемся г…..

В двадцатые и тридцатые годы в Москве процветал такой писатель Соломон Бройде. Человек этот обладал выдающимися способностями, но не литературными, а коммерческими. А так как писательство в этой стране на долгие десятилетия стало единственно возможной формой частного предпринимательства, то Бройде и стал литератором.
Вот характерная сценка, о которой рассказывал Ардов. В двадцатые годы напротив Моссовета стояла статуя Свободы. Так вот Соломон Бройде однажды рассматривая это изваяние, произнес:
— Нет, с этой дуры ничего не возьмешь… Тут он повернулся спиною к «Свободе» и взгляд его обратился на здание Моссовета.
— А вот здесь, — сказал он, — поживиться можно.
Он перешел Тверскую и через час вышел из Моссовета, имея два договора на издание книг. В те годы такое было вполне возможно.

Приятель моего отца и его сосед по Нащокинскому переулку, легендарный Матэ Залка рассказывал о вполне кафкианском происшествии, которому был свидетель. Залка и Бройде вдвоем пришли в банк, поскольку вместе занимались строительством писательского дома. Они оказались в просторном помещении, где стояло множество столов. Бройде огляделся и вдруг ударил себя ладонью по лбу:
— Вот память проклятая! Ведь я здесь служу…
Он тут же уселся за один из столов и стал принимать посетителей.

Дела Соломона Бройде шли настолько хорошо, что это, в конце концов, его погубило. Первым советским писателем, который обзавелся автомобилем, был Маяковский. Вторым — стал Бройде. Этого уже собратья по перу вынести не могли. О его махинациях появились сразу два фельетона. Один — в «Правде», а другой, кажется, в «Вечорке».
После этих публикаций, как и следовало ожидать, Бройде арестовали. На суде выяснились два любопытных обстоятельства. Во-первых, что он писал не сам, у него был литературный «негр», какой-то спившийся литератор, поляк по национальности. А посему персонажи книг Бройде носили имена — Лешек, Фелюсь, Зося…
Во-вторых, выяснилось, что «своих» сочинений Бройде толком не знал, читать ему было некогда.
Судья спрашивал:
— Вы помните, у вас в романе героиня Зося объясняется в любви Яну?..
— Зося? — переспрашивал подсудимый, — какая Зося?..

Некоторое время Бройде содержали в Бутырской тюрьме. В те годы там было налажено какое-то производство, и все заключенные работали. Необыкновенные организаторские способности Бройде проявились и тут. Пользуясь старыми связями, он организовал выгодный сбыт продукции, и по этой причине стал любимцем администрации тюрьмы, а потому внутри Бутырки мог ходить совершенно свободно.
Однажды Бройде зашел к начальнику тюрьмы. Того не оказалось на месте, и он попросил у секретарши разрешения зайти в кабинет и позвонить по телефону, и та позволила.
Бройде уселся за стол начальника и набрал номер генерального прокурора Вышинского.
Трубку подняла секретарша.
— Могу я поговорить с товарищем Вышинским?
— А кто его спрашивает?
— Писатель Соломон Бройде.
Через некоторое время послышался голос прокурора.
— Я вас слушаю.
— Андрей Януарьевич, с вами говорит писатель Соломон Бройде.
— Насколько мне известно, — прервал его Вышинский, — вы должны находиться в заключении.
— Да, я вам звоню из Бутырской тюрьмы…
— Позвольте, — удивился прокурор, — у вас в камере телефон?
— Нет, — отвечал Бройде, — я вам звоню из кабинета начальника тюрьмы…
— Так, — сказал Вышинский, — передайте, пожалуйста, трубку ему…
— Его сейчас нет, он вышел из кабинета…
— Хорошо, — сказал Вышинский, — когда он вернется, пускай он мне сам позвонит… И в трубке послышались гудки. Больше Бройде из камеры не выпускали.

(продолжение)

0

7

До войны в Москве проживал беглый перс, писатель Лахути. Некоторое время он был вторым секретарем Союза писателей. Ардов любил рассказывать такую историю о нем.
В Союз писателей пришло письмо из ростовской организации. Там говорилось, что молодой и одаренный пролетарский поэт беспробудно пьет, губит свой талант, но они, ростовские писатели, ничего со своим собратом поделать не могут. И вот было решено командировать туда Лахути дабы он разобрался в этом деле на месте.
Перс прибыл в Ростов в международном вагоне, его встретили на обкомовской машине и поместили в номер «люкс» лучшей гостиницы города. Затем его повели в ресторан и накормили роскошным обедом.
— Гидэ глупэс? — спросил Лахути с восточным акцентом.
Тут его опять усадили в автомобиль и повезли на ростовскую окраину… Машина въехала в зеленый, заросший деревьями двор многоквартирного двухэтажного дома.
Все жильцы вышли из комнат, с любопытством разглядывая автомобиль и солидную фигуру Лахути.
— Прифтите минэ глупэс.
Два ростовских писателя и несколько соседей вывели во двор бледного и дрожащего от многодневной пьянки молодого человека.
— Сатись скамья, глупэс, — приказал ему Лахути.
Пьяница покорно уселся на врытую в землю скамейку.
— Пэри пэсок, глупэс.
Бедняга нагнулся и взял горсть песка.
— Клади пэсок карман, глупэс, — повелел ему Лахути.
Тот послушно всыпал горсть в свой карман.
— Тэпэр, глупэс, випрось пэсок свой карман. Пьяница исполнил и эту команду.
— Вот так как ты випросил пэсок свой карман, — важно сказал Лахути, так ты толжен випросить пьянка своя голофа. Как ты можешь пить, когда тфой солофей долшен пыть черес плэчо.
После этих слов перс снова уселся в автомобиль и вместе со своей свитой отбыл в гостиницу.
Там его опять угощали, а на другой день в международном вагоне отправили в Москву.

И еще о пролетарских писателях. В тридцатые годы в Ленинграде один из этих «самородков» во время ссоры на коммунальной кухне выплеснул на соседа целую кастрюлю кипятка. Об этом рассказали критику Цезарю Вольпе, и тот сказал:
— Жестокий талант.
(Так называлась знаменитая статья критика Н. К. Михайловского о Достоевском.)

Из Москвы в Казахстан к прославленному акыну Джамбулу был послан поэт-переводчик. Старый казах встретил гостя весьма торжественно. Он взял музыкальный инструмент и пропел некую импровизацию в честь москвича.
После этого все стали с ожиданием смотреть на гостя. Дескать, раз ты поэт, то должен ответствовать достойно, то есть сложить и произнести стихи в честь хозяина. Москвич не растерялся и прочел наизусть несколько строф из «Евгения Онегина».
Все присутствующие, включая самого Джамбула, были вполне удовлетворены.

В тридцатые годы вслед за движением «жен комсостава армии» и «жен инженерно-технического состава» организовалось движение «жен писателей». В Москве председательницей совета жен писателей была супруга Всеволода Иванова — Тамара Владимировна. А ее заместительницей выбрали Э. Я. Финк жену литератора Виктора Финка.
Как водится, у руководительниц движения появилось множество дел. Они заседали, куда-то ездили, звонили по телефону, им стали часто звонить…
Как-то Виктор Григорьевич Финк взял трубку. Нетерпеливый женский голос сказал:
— Попрошу к аппарату жену писателя Финка.
— Ее нет дома.
— А кто со мною говорит?
— С вами говорит муж жены писателя Финка.

Перед войною в Художественном театре с огромным успехом шел спектакль «Анна Каренина». Литератор по имени Илья Рубинштейн поспешил сделать свою инсценировку романа для маленьких провинциальных театров, сократив число действующих лиц до минимума. И его пьеса в провинции пошла. В отдел распространения драматических произведений посыпались телеграммы:
«Вышлите Анну Каренину Рубинштейна».
Кто-то из литераторов посетовал:
— Как это можно даже произнести «Анна Каренина» Рубинштейна?!
Ему отвечали:
— Все зависит от того, какой Рубинштейн. Когда говорят — «Демон» Рубинштейна — это не вызывает у вас протеста?..

В те годы одним из секретарей Союза писателей стал литературовед К. Про него И. И. Юзовский говорил:
— Это один из тех евреев, которых Гитлер специально засылает в Россию для возбуждения антисемитизма.

У Ардова был такой знакомый — литератор-юморист Михаил Владимирович Эдель. Писатель он был никакой, но человек необычайно умный, сметливый и ловкий. Ардов говорил так:
— Я бы мог предложить взятку Калинину, а Эдель — самому Сталину.

В тридцатые годы Эдель окончил пограничную школу НКВД, какое-то время служил кадровым офицером на границе. Затем он поступил в Литературный институт, где сразу же стал секретарем комсомольской организации. Словом, карьера понятная.
В свое время Эдель служил где-то на Западной границе, то ли в Белоруссии, то ли на Украине. Его учреждение находилось в небольшом местечке и, разумеется, занимало лучший в городке особняк, который стоял на базарной площади.
Как-то проверять работу Эделя и его подчиненных прибыл из Москвы, с Лубянки высокий чин. Они довольно долго перебирали бумаги, притомились и вышли на балкон покурить. Московский чекист сказал:
— Документы у вас все в порядке, это хорошо… А как у вас с оперативной работой?.. Вот перед нами на площади стоят три местных жителя и о чем-то разговаривают…
Начальник указал на трех евреев, которые беседовали неподалеку от балкона.
— Среди них есть ваш осведомитель? Эдель пригляделся к говорящим и отвечал:
— Все трое.

В те же годы, в том же местечке к Эделю пришел старый еврей. Он сказал:
— Я знаю, что вы коммунист, что вы начальник, что вы чекист… Но вы же еще и еврей… Так вот я пришел к вам, как еврей к еврею. Дайте мне совет. У меня единственный сын давным давно уехал на землю обетованную, а я тут состарился, и теперь хочу поехать к нему умирать… А меня отсюда не выпускают. Так вот посоветуйте мне, как мне быть, чтобы мне разрешили уехать к сыну… Эдель подумал и сказал:
— Вы знаете древнееврейский язык?
— Знаю, — отвечал тот.
— А писать по-древнееврейски вы можете?
— Могу.
— Так вот вам мой совет. Напишите письмо на Капри к Горькому и попросите, чтобы он помог вам уехать к сыну. Но только пишите на древнееврейском языке. Горькому приходит много писем, но ему никто не пишет на древнееврейском, а потому он вашим письмом заинтересуется… И он вам поможет.
Старик поступил согласно этому совету и получил разрешение на отъезд.

В свете этой истории трагикомической выглядит судьба долголетнего «отказника» наших дней, родного сына М. В. Эделя. Он носил имя Эрнст, видимо, отец назвал его в честь Тель-мана. Так вот Эдель младший, который жил в писательском доме, в квартире своего покойного отца, в течение нескольких лет не мог уехать в Израиль. Увы! — не было такого человека, который мог бы дать ему мудрый совет…

И уже в качестве самой последней гримасы судьбы произошло такое событие. Незадолго до того, как Эрнст Эдель все же получил разрешение на выезд, площадь, на которой стоял его дом, была наименована в честь того самого Тельмана, и там поставили памятник злополучному немецкому коммунисту.

Еще рассказ Эделя старшего. Когда он был в пограничной школе, 7 ноября и 1 мая его вместе с соучениками отправляли дежурить на Красную площадь. Юные чекисты стояли в непосредственной близости к мавзолею. А демонстрации трудящихся в те годы длились по многу часов.
И вот седьмого ноября Эдель наблюдал такую мимическую сценку. Погода была прескверная, непрерывно шел мелкий дождь… Сталин на несколько минут отлучился. Стоявший на трибуне Каганович снял перчатки и стал ими смахивать воду, которая скапливалась на парапете. А брызги при этом летели вбок и вниз, так что попадали на лица стоящих там генералов. (На мавзолее, как известно, на самом верху располагались «боги» кремлевского Олимпа, а по бокам, на лестничных площадках — «полубоги»).
Генералы стали дергаться и морщиться от летящих сверху брызг, но никакого протеста не последовало, они знали — «откуда ветер дует»… Каганович настолько увлекся этим занятием, что не заметил возвратившегося на трибуну Сталина… А увидев «хозяина», он поспешно спрятал перчатки в карман и стал, как ни в чем не бывало, глядеть на демонстрацию.
Сталин строго посмотрел на Кагановича, потом — на генералов. После этого он вытащил свои перчатки и тоже стал брызгать на стоящих внизу.

В этой связи мне вспоминается еще один рассказ. Какой-то московский поэт был в Грузии. Там он выступал и, как водится, произносил вполне идейные и патриотические речи. Во время одного из выступлений к нему обратился слушатель:
— Простите, пожалуйста, вы — оптимист?
— Да, — отвечал поэт, — я — оптимист…
— Простите, — продолжал вопрошающий, — Байрона знаете?
— Знаю.
— Так вот Байрон — красавец, богач, аристократ, лорд — князь по-нашему — знаменитый поэт, женщины от него с ума сходили… И такой человек был пессимист… А ты, г…. такое — оптимист…

В 1938 году, в самое развеселое времечко, Хачтрянц, большой любитель застолья, восклицал:
— Я не понимаю, о чем Сталин думает? Маслин в городе нет!

Осенью сорокового года, когда Гитлер и Сталин поделили несчастную Польшу вместе с Красной армией там был некий московский литератор. В каком-то городке красноармейцы разгромили редакцию еврейской газеты, и наш москвич прихватил две пишущие машинки. Своей добычей этот мародер был весьма доволен, машинки тогда были в цене. Он мечтал о том, как по возвращении в столицу, поставит на них русские буквы, одну машинку возьмет себе, а другую выгодно продаст…
Мечтам этим, однако же, не суждено было сбыться. В Москве он узнал, что шрифт изменить нетрудно, но его машинки выпущены специально для еврейского языка и каретки у них движутся не в том направлении. (Как известно, евреи пишут справа налево.) И эту конструктивную особенность его трофеев изменить оказалось невозможно.

(продолжение)

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » #ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА РОССИИ СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ » Борис Ардов Table-Talks на Ордынке