Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Нежные шаги Марка Шагала


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Нежные шаги Марка Шагала

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Жорж Нива

I. Пейзаж и мечта
Нежные шаги Марка Шагала


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


Его легендарные картины неотделимы от нашего века; его акробаты, "валетом" расположившиеся в небесах, любовники, взмывшие над городом, женщины, подброшенные ввысь, как сноп пшеницы, чревовещатели, которые выгибаются колесом назад, беременные женщины с прозрачными животами, в которых дремлют еще не родившиеся младенцы, процессии из отделенных от тела голов, голова крестьянки вслед за ведром, а за ней -коровье вымя, ослиные морды, парящие над Витебском, и рядом с ними-разгневанный лик Бога-Отца4, циркачи, в экстазе одной ногой опирающиеся о луну, а другой -о маковку церкви, евреи - бродячие торговцы, носящие у себя на горбу целый маленький мир, молящийся на луне человек, опрокинувшийся в невесомость голубого созерцания, бродящие по потолку животные, избы, балансирующие на собственных крышах,-все то, что Клод Эстебан очень удачно назвал "новой гравитацией"5, создало для нас мир мечты. В нем песнь восхождения творит из нищеты мира волшебство.

Волшебный шаг, пренебрегающий промежуточными этапами обычного зрения, бросок над нашей жизнью ощутим уже в самой фамилии художника, которую неискушенное ухо легче всего производит от глагола "шагать". На одной из картин 1918 г. (автопортрет в виде грустного клоуна) человечек протягивает из круглого окошка руку и ногу и раскладывает на листе бумаги четыре буквы: Ш, А, Г, А. Их можно понимать двояко: то ли как второе слово в сочетании вроде "два шага", то ли как недописанный глагол: "шагает" или "шагал". К четвертой годовщине смерти своей жены Беллы, которую на картинах влюбленный подбрасывает вверх, а сам невообразимо изгибается, стараясь ее поцеловать, или балансирует у нее на плечах, словно в пирамиде под куполом цирка жизни, Шагал написал:

Еще ты здесь? Мой шаг следишь сквозь лето? -

ибо шаг Шагала - это шаг-прыжок, балетное па, гимнастический шпагат над вечным летом, шаг акробата, идущего на руках, шаг канатоходца по воздушной нити мира. Несмотря на тяжесть утраты, он вскоре снова обрел свою неповторимую поступь - но прочтем целиком этот сонет (впрочем, художник очень вольно обошелся здесь с традиционной сонетной формой). Он обращен одновременно и к живой Белле, гулявшей по аллее четыре года назад, и к ушедшей, могилу которой пришел навестить Шагал.

0

2

Нетронуты лежат мои цветы.

Твой белый шлейф плывет, качаясь, в небе.

Блестит надгробье -это плачешь ты,

А я -тяжелый серый пепел.

Вновь вопрошаю, путаясь в словах:

Еще ты здесь? Мой шаг следишь сквозь лето? -

Смотри, невнятен путь мой, весь в слезах.

Что скажешь ты? Скажи. Я жду ответа.

"Красна, как свадьбы нашей балдахин,

Любовь к народу, родине и дому -

Иди и грезой нашей их буди.

Когда-нибудь, в какой-то миг один

Ко мне придешь сквозь звездную истому,

Зеленый весь, как поле на груди"6.

Шагам Шагала сквозь лето вторят слова Беллы о "любви к народу, родине и дому". Теперь творчество Шагала уже возвратилось в "родной дом", для него всегда остававшийся "Россией Витебской", соединением еврейского и русского народного мировоззрения, синтезом бережно хранимой в сердце Торы и любовно переплетенных, как на русских деревенских вышивках, петухов. Начало этому положила поездка самого Шагала в Россию в 1973 г., за этим последовало возвращение его картин, заметной вехой которого стала великолепная выставка в Москве, посвященная столетию со дня рождения художника. Андрей Вознесенский написал стихи о "васильках Шагала" с рефреном: "Небом Единым Жив Человек".

Сквозь все разногласия в вопросе о методе, через выходки "Ослиного хвоста", неопримитивистов, группировавшихся вокруг М. Ларионова, громогласного и нежного футуризма Маяковского (которому Шагал отдал немалую дань увлечения и почтения), русский авангард начала века пронес невредимыми две врожденные черты, а родился он из взаимовлияния русского символизма и вспышки интереса к творчеству Гоголя. Это перекрестное влияние ощутимо у Блока, Брюсова, Шостаковича, но в первую очередь - у Андрея Белого: один из лучших текстов, появившихся в результате этого взаимодействия - его пространный труд "Мастерство Гоголя" (вышел в свет в 1934 г., через несколько месяцев после смерти поэта). Для Белого гоголевский стиль - это прежде всего гипербола, сросшаяся с синекдохой (так, в повести "Нос" мы имеем дело с развернутой синекдохой в чистейшем виде: часть отделяется от целого, становится действующим лицом, предметом рассказа, самим текстом, нос в орденах разъезжает по столице и прилежно молится в Казанском соборе). "У Гоголя гипербола балансирует на гиперболе"; странные гиперболические коляски поднимаются на головокружительные высоты вопреки всем законам тяготения и самой реальности. Поэтика Гоголя несводима к одной гиперболе; ей свойственна и метафора, но гоголевская метафора весьма близка к метаморфозе, она презирает здравую логику сравнения и превращает красную рожу сбитенщика в его собственный надраенный до блеска котел. Когда на плече у несчастного Акакия Акакиевича, "неизвестно откуда взявшись", оказывается огромная лошадиная морда, то здесь перед нами не гипербола, не синекдоха, не овеществленная метафора, а гипаллага -реализованный перенос смысла, диковатое сопряжение двух уровней реальности, обычно подчиненных один другому, но в данном случае обретающих равное достоинство и мирно уживающихся рядом, как в сказке или в мировоззрении ребенка. У Шагала синекдохи и метафоры, гиперболы и смысловые переносы также образуют новый, ни на что не похожий мир, в котором обычные причинно-следственные связи недействительны и каждому дню не довлеет его злоба. Такой переворот, постановка с ног на голову сродни логике цирка. В своей книге о Гоголе Белый пытается воссоздать перед читателем промежуточные, утраченные фазы гоголевского "жеста", его манеры передвигаться семимильными шагами. Нежная, поступь Шагала соединяет в новом, вымышленном мире человека и животных, деревенские и библейские образы - к примеру, полотно "Продавец зверей" (хранится в Художественном музее Базеля) напоминает скорее совместное бегство в Египет всякой твари: и людей, и животных. Что же касается лирических воспарений героев Шагала: любовников "над городом" (Третьяковская галерея), супругов, в прямом смысле пребывающих на седьмом небе (Музей современного искусства, Нью-Йорк),- то они во многом также идут от Гоголя, от полета кузнеца Вакулы, восхищенного украинскими небесами и волшебным образом перенесенного в фантастический Петербург, где его ждет императрица Екатерина. Затем они прошли через русский символизм начала XX столетия, в высокой степени отмеченный гоголевским влиянием (так, во "Второй симфонии" Белого пролетает над Москвой философ Владимир Соловьев, снимающий с домов крыши как шляпы с голов), и снова появились в свободном и страшном полете Маргариты, ставшей ведьмой от горя и бедствий ("Мастер и Маргарита" Булгакова), в видах городов с птичьего полета в фантастических сказках Терца-Синявского, где дома распахиваются перед всевидящим оком Тирана, простершего свою десницу над городом.

0

3

Цирк многое определил в модернистском видении мира: вызов, брошенный закону всемирного тяготения, гипербола и гротеск, забавная смесь лиризма и тяжеловесности. От всего периода модернистского обновления неотъемлем образ клоуна, паяца: мы встречаем его и в обоих "Балаганчиках" Блока, в "Петербурге" Андрея Белого (там мелькает красно-белое домино клоуна Клоси), в сеансе с "разоблачением магии", данном Воландом в театре Варьете, в стихотворении Мандельштама "Чарли Чаплин". Цирковую тему и приемы несложно найти в поэмах Маяковского "Облако в штанах" или "Про это", скоморошьих баснях о драме ревности.

Нежные!

Вы любовь на скрипки лежите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

Чтобы были одни сплошные губы!

Эти литавры любви, которые оборачиваются губами любовников, в точности соответствуют художественному зрению и приемам Шагала, хотя по сравнению с "грубым", "ударно-медным" Маяковским он, безусловно, остается "нежным", "скрипичным". Удивительны поцелуи шагаловских влюбленных, когда два поэтических существа, парящих в воздухе рука об руку, щека к щеке или уста к устам, обращают весь мир в поцелуй. Наивная метафора, реализуемая мгновенно и легко, без всякого рационального усилия, -прием истинно гоголевский, и именно он тесно связал писателя и художника. Я имею в виду иллюстрации Шагала к поэме "Мертвые души", и именно с их помощью я постараюсь разрешить загадку волшебной шагаловской поступи.

Над воротами, в которые въезжает бричка Чичикова, мошенника, из-под чьего благообразного облика нет-нет да и выглянут рожки, копыта и хвост, нежно целуются курочка и петушок, словно сошедшие с вышитого рушника. Вот кучер Селифан с рукавицами за широким поясом, огромный, еще увеличенный за счет диспропорции между его фигурой, помещенной в центре, и маленькими врезками в нижней части листа. В кабинете Манилова хаотично парящие предметы окружают любезничающих героев, застывших в замысловатом па. Из окна спальни в доме Коробочки Чичиков видит копошащийся, тесный мирок, где свинья съедает "мимоходом цыпленка и, не замечая этого", продолжает "уписывать арбузные корки". Шагал поместил этот мир в ограниченное забором пространство, расположив в беспорядке обратной наивной перспективы весь Ноев ковчег домашней скотины и птицы. Таким же образом он изображает и кучи мусора, которые натащил к себе в кабинет Плюшкин, скупец, колдун в остроконечном колпаке звездочета. Фигура Плюшкина, пристально разглядывающего графин с "ликерчиком", вырастает до гигантских размеров -а рядом, скрестив руки на груди, сидит крошечный Чичиков. На иллюстрации "Жители города NN. Слухи и сплетни" нескладный персонаж в центре рисунка подносит к уху покосившийся домишко, а вокруг в вихре слухов маленькие дамы и господа порхают, падают ничком, кружатся, как волчки, и здесь же коза-талисман, приносящая счастье, без которой трудно представить себе многие картины Шагала. Соответствие иллюстраций гоголевскому тексту поражает точностью и глубиной проникновения в замысел писателя: вот Чичиков с голым задом, развалившийся на кровати, пока Петрушка чистит его панталоны и фрак "брусничного цвета с искрой"; вот сам Петрушка, повернувшийся к жутковатому Селифану, который частенько вымещает на нем свое дурное настроение. Вот разоблачение Ноздревым чичиковской аферы с мертвыми душами на балу у губернатора: огромное лицо совершенно ошеломленного хозяина на первом плане, силуэт Ноздрева с воздетыми руками, хоровод физиономий с разинутыми от удивления ртами сливаются в настоящую эмблему растерянности и испуга. Иллюстратор поэмы не прошел мимо инфернальности Чичикова, подразумеваемой в тексте Гоголя: вот он сидит за игрой в карты с Ноздревым, а хохол его прически -не что иное, как рога. Россию мы видим в беспорядочном скоплении жалких деревень, в петляющей, как пьяная, дороге с бревенчатым покрытием, в огромной двери кабака, перед которой крестьянина Петра Савельева Неуважай-Корыто, напившегося до положения риз, переехал воз с сеном, в мордах любимых селифановых коней с глазами ланей, в распростертых на кровати телах Селифана и Петрушки: они храпят во всю мочь, запрокинув головы, положив руку на живот.

0

4

В странном и грустном художнике ("Автопортрет в шляпе") есть что-то от Чарли: такие же усики, завитки волос, вылезающие из-под шляпы, на которой расположилась изба размером с наперсток, а на полях прикорнули домик и лежащая женщина. На офорте для фронтисписа второго тома "Мертвых душ" (дань памяти Гоголя) мы снова видим кудрявого художника (внизу справа), симметрично ему, в левом углу, расположился Гоголь с длинным орлиным носом, а из его затылка выходит вся Россия - мужик, несущий на плече коромысло с двумя ведрами, головы с растрепанными волосами, которые вместе с куполами церквей образуют жемчужное ожерелье, из него высовываются ухмыляющиеся головы коней, запряженных в тройку, а в небе (слева вверху) парит позабывший свою трубу ангел и, как на фресках Сикстинской капеллы, возглашает о дне Страшного суда. Однако этот суд не так грозен, как библейский, это суд-поцелуй: так на картине "Акробат" (Национальный музей современного искусства - Центр Помпиду, Париж) влюбленная голова склоняется с небес к герою. Певец Витебска-в-России далек от апокалиптичности, свойственной русской культуре, его паяц не похож на трагического клоуна Андрея Белого, кривляющегося на подмостках мироздания, он обладает не даром провидения и проклятия, как юродивые, а парадоксальной добротой, как Иванушка-дурачок. Он говорит о Боге так же, как стал бы говорить о своей козе или корове.

Что оно - мое слово?

Кто на свете сумел изменить жизнь

своим словом?

Ни Моисей, ни Шекспир, ни Данте.

Я не знаю, какими словами мне говорить?

Мой крик - вопль в пустыне,

и я берегу его для себя самого.

Ты один его слышишь,

смотришь в мое лицо,

Ты -тропинка, по которой уходят мои сомненья,

Ты -эхо моей любви.

Ты-весь сжимаешься в голубизне,

лик Твой раскалывается всеми красками

вокруг Тебя я верчусь до скончания моих дней.

Земля под моими ногами

уносит меня днем и ночью,

и праздничен я на двух крыльях,

и сладок и горек мой сон.

Среди набросков декораций, сделанных в 1920 г. для Еврейского театра, находится полотно под названием "Затейник", предназначенное для простенка между окнами: герой взбирается на стул, как пророк на огненную колесницу, его руки и карманы пусты; это не театр с кулисами и сложной техникой, а чудо одного-единственного затейника-пророка. На нем еврейский лапсердак и шляпа, указательный палец пророчески поднят, а лицо уже расплывается в улыбке, улыбаются и стоящие возле: сейчас начнется волшебство, три звонка уже отзвучали в несуществующем фойе, и священнодействующий затейник сейчас зашагает по воздуху у нас над головами.

4 В 1921 г., на обороте этюда под названием "Человек с лампой" Шагал пишет Бога, творящего животных (копия картины Тинторетто).

5 См.: Esteban Claude. Les lois de l'apésanteur // Chagall Marc. Oeuvres sur papier. Paris, Centre Georges Pompidou, 1984.

6 Шагал Марк. Ангел над крышами. М., 1989. С.89 (пер. с идиш Л.Беринского).

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Нежные шаги Марка Шагала