Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Дневник Толстого


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Дневник Толстого

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Жорж Нива

II. На европейском пире
Дневник Толстого


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999

Толстой вел дневник практически всю жизнь. Эти записи составляют три десятка толстых тетрадей и около сорока блокнотов, хранящихся ныне в Музее Толстого в Москве. Напечатанные в юбилейном 90-томнике, дневники Толстого в переводе на французский занимают три томика в издании "Библиотеки Плеяды"16. Это подлинный памятник интроспективной литературы: на каждый год жизни автора приходится около 60 страниц дневника в период до женитьбы, после чего наступает перерыв - время романтической зрелости; за этим следует новый паводок начиная с 1881 - года "религиозного перелома", с 1884 (в этом году была написана "Смерть Ивана Ильича") число страниц в год еще увеличивается, а с 1888 г. "воды" толстовского дневника неуклонно прибывают вплоть до ухода писателя из Ясной Поляны. Дневники вели многие члены семьи Толстого и лица из его окружения. Прежде всего это графиня Софья Андреевна, начавшая вести дневниковые записи по выходе замуж, благодаря чему мы можем увидеть события одного дня глазами обоих супругов, затем дочери (в особенности Татьяна Львовна), а также доктор Душан Маковицкий, доверенное лицо последних десяти лет жизни Толстого. Его записи (около двух тысяч страниц большого формата, обнимающих период с 1904 по 1910 г.) на целый том длиннее дневника самого Толстого; дневник графини составляет лишь половину этого объема. Обитатели Ясной Поляны читали дневники друг друга, и этот дом, с его ужасными ссорами, приступами угрызений совести, чередой покаяний, был подлинной мастерской дневниковой литературы, но в то же время и ареной ожесточенной борьбы за контроль над дневниками Толстого, который подчас диктовал их одной из двух любимых дочерей, затем записи прятали: в сапоге, под диваном, что не всегда надежно уберегало их от взоров графини или "главного ученика", В.Г.Черткова.

Дневник Толстого содержит бесчисленные повторения; в нем крайне мало зарисовок природы, тех мгновений, когда человек испытывает потребность излить душу. Этот дневник - суррогат исповеди. Если бы Толстой исповедовался каждую неделю, мы не имели бы ни дневника, ни самого Толстого. Ю.М. Лотману принадлежит идея о том, что расцвет дневникового жанра в конце XVIII -начале XIX в. был в значительной степени обусловлен вторжением театра в частную жизнь: русский дворянин обращался к самому себе с монологами, видел себя на сцене собственного "я". Толстой терпеть не мог театра, и его монологи свидетельствуют скорее о секуляризации души, которая исповедуется самой себе, а не священнику. "Исповедь" Руссо послужила для Толстого образцом в куда меньшей степени, чем автобиографические записи Бенджамина Франклина: он, подобно великому американцу, хотел "составить журнал для слабостей" (8 марта 1851 г.). Принятые решения, рассказ о "падениях", перечисление совершенных грехов - первоначальное ядро толстовского дневника, однако 20 марта 1852 г. появляется такая запись: "Сейчас перечел я свой старый дневник с июля 1851 г. Удовольствие, которое доставило мне это чтение, заставляет меня продолжать дневник, чтобы на будущее время приготовить себе такое же удовольствие". Таким образом, у дневника имеется четко обозначенный адресат - сам автор, и идея удовольствия вовсе ему не чужда. Немалая часть записей на протяжении всех шестидесяти лет, когда Толстой вел дневник, касается самого дневника, просмотра и перечитывания уже написанного, принятых по поводу дневника решений. Они перемешаны с бесчисленными, повторяющимися заметками о взятых ваннах, больных зубах, новых и новых впадениях в сластолюбие. 11 августа 1852 г.: "Нет ни воздержания, ни деятельности, ни последовательности. Даже и думать ни о чем не хочется. Упрекнуть, однако, себя не в чем; и то хорошо. <...> Примусь за старую методу: вперед определять занятия". "Дух последовательности" будоражит юношу, жаждущего счастья: он устанавливает себе правила, нарушает их, чувствует себя "падшим" едва ли не каждое утро (ночь прошла в нечистоте). Но радость бытия захватывает его, ведь он беспечный помещик на охоте, записывающий число подстреленных фазанов и бекасов: он "живет и хорошо, и плохо", но через правильные промежутки времени он чувствует себя очень счастливым, его переполняет радость. Иногда он записывает: "Ничего не делал, но хорошо думал".

0

2

Из дневника Толстого читатель не почерпнет подробных сведений о его жизни, поскольку эти записи -не лирические излияния, не памятная книжка, не журнал работы над другими произведениями. Разумеется, по ним можно представить себе ход отбора деталей, относящихся к казаку Епишке, который открыл Толстому тайну естественного счастья "на старый лад", в станице, с такой чувственностью описанной в повести "Казаки", но ни Епишка, ни чтение исторических трудов, ни размышления о русском народе не предотвращают беспрестанных "падений", неотступно занимающих все помыслы Толстого: "Не посылать за девками и не ездить ни в бордели, ни к таким, которых наверное иметь можно" (18 ноября 1853 г.). Дело в том, что вожделение гнездится во всем и разрушает гармонию, для которой Толстой чувствует себя рожденным. Лишь изредка дневник доносит до нас те счастливые мгновения, которые так поражают читателя в романах Толстого; умение их передавать - один из самых потрясающих его талантов. Так, в июне 1856 г. в Ясной Поляне он записывает: "Троицын день. Приехал в 5-ом часу и, пройдя сквозь насквозь провоненный дом, испытал огромное наслаждение у окна на сад. Прочел "Дон Жуана" Пушкина. Восхитительно". Однако на следующий день, поднявшись в пять часов утра, он вынужден бороться с "ужасно эротическими" помышлениями, к тому же мужики, которым он предлагает выгодные для них преобразования, подозревают его в стремлении их обмануть - и очарование разрушено. Ту же борьбу он ведет и позднее, путешествуя по Европе. Гриндельвальд, Швейцария: "При луне ледники и черные горы. Нижнюю служанку пощупал, верхнюю тоже". Однако именно здесь Толстой пишет поразительную первую главу "Отрочества".

На 1862 г. приходятся помолвка и женитьба Толстого. "Я влюблен, как не верил, чтобы можно было любить". Интимный дневник и здесь играет немаловажную роль, ибо Толстой дает его невесте, рискуя все разрушить: "Торжество обряда. Она заплаканная. В карете. Она все знает и просто".

Читатель дневника с волнением пролистывает скупые записи следующих за женитьбой лет (одна-две страницы в год): это период большого счастья и работы над "Войной и миром", безусловным и непревзойденным шедевром. В возобновленном дневнике неугасимое пламя битвы Толстого с самим собой, борьбы разума с молитвой вспыхивает с новой силой. Эти озарения подчас поразительны и великолепны, но всегда непрочны. 19 июля 1896 г., после возвращения от Чертковых, он записывает: "Вечер и красота, счастье, благо на всем. А в мире людей? Жадность, злоба, зависть, жестокость, похоть, разврат. Когда будет в людях то же, что в природе. Там борьба, но честная, простая , красивая". В феврале следующего года, после ухода гостей и чтения Аристотеля: "Вчера, гуляя, молился и испытал удивительное чувство. Вероятно, подобное тому, которое возбуждают в себе мистики духовным деланием: почувствовал себя одного духовного, свободного, связанного иллюзией тела".

Дневник становится инструментом спасения человечества: "Сегодня 4 декабря [1899] начинаю нечто новое: писать, что приходит в голову, все мысли о смысле человеческой жизни". Учение Лао-Цзы вновь кажется ему выходом: следует жить "подобно воде", любовно огибая, обнимая всякую вещь, направляясь туда, где есть малейший наклон. Но есть и "узкие врата", путь подлинного Христа, а не того, которого присвоили себе священники, "осмеливающиеся называть себя отцами",- религия отречения. Соединение "воды" и "узких врат" -не к этому ли решению стремился Толстой? В 1898 г., работая над повестью о Хаджи-Мурате, ставшей его последним шедевром, он размышлял о "воде Лао-Цзы".

С этих пор в дневнике Толстого непрестанным рефреном звучит одно: освободиться от индивидуализма, отбросить границы собственного "я", расширить их, открыться Абсолюту; дневник становится мастерской этого расширения, что, быть может, выглядит как парадокс. Один из современных биографов Толстого, талантливый итальянский писатель Пьетро Читати17, заметил: "Ни один человек никогда не был до такой степени опьянен собственным я". Это умозаключение справедливо по отношению к некоторым страницам повестей, к моментам предельного счастья и упоения в романах "Война и мир" и "Анна Каренина", даже к отдельным пассажам в "Воскресении" и "Хаджи-Мурате", но дневники Толстого свидетельствуют и о противоположном: никто так не боролся со своим я, не стремился свести его до ничтожно малой величины, растворить вовсе. И тщетно - Толстому на всем мерещится несмываемая "грязь". "Не бойся ничего, пройдет тысяча лет, а ты не очистишься никогда от самой гнусной грязи". В дневнике нашли отражение многие "вывихи" внутренней жизни великого мастера: нищие, раздражавшие его; истерические припадки Софьи Андреевны, которую Толстой, узнав о ее чувстве, впрочем, вполне платоническом, к композитору С.И.Танееву, терзал подозрениями и оскорблениями; маниакальная уверенность Толстого в том, что доктор Маковицкий намерен его отравить. Но есть вещи и пострашнее: Толстой одержим постоянными мыслями о стремительном и грозном увеличении числа людей. "Животные поедают друг друга, и потому им надо размножаться, и размножение может быть идеалом кроликов. Поедание и размножение взаимно ограничиваются. У людей же, освободившихся от поедания другими животными, размножение ничем не может быть ограничено, кроме сознания добра, совершенствования. Совершенствование включает целомудрие. Оно-то и ограничивает. Как ужасно безнравственно и просто глупо менделеевское размножение. Ведь если люди выдумают химическую пищу, то размножение все-таки дойдет до того, что будут стоять плечо с плечом" (24 августа 1906 г.). Не есть ли человечество "завод для продолжения животных"? (17 марта 1907 г.).

0

3

"Менделеевский кошмар" неотступно преследует яснополянского патриарха, некогда большого любителя охоты и прилежного спутника доброго дикаря Епишки. Не потому ли он так часто чувствует себя "тупым", в "собачьем" расположении духа? Светлыми минутами теперь оказываются для него те, когда он живет, отмечая это задним числом, иначе говоря -заранее проваливаясь во всеобъемлющий Абсолют, в божественную Недеятельность. За наружностью буддистского катехизиса, выдержками из которого заполнены страницы дневника, за набегающим приливом рассуждений о том, что такое Ничто, иллюзорность, разъединение с Абсолютом, стоит другое -экзистенциальное отупение, увы, не ведущее к легкости буддистского откровения. "Вчера была минута сомнения во всем. Главное: зачем жить хорошо? Если именно я несчастлив, это невозможно объяснить"; к этому Толстой добавляет: "Я - временная частичка Толстых и Волконских, а Толстые и Волконские - временные частички тысяч других", - и в этом утверждении меньше отстраненности, чем тайной тоски. Автор дневника размышляет также о сгустке миллионов несовершенных, забытых, неосознанных поступков, которые составляют нашу видимую жизнь, но не хранятся в нашей памяти. Что они значат? Не есть ли они в такой же малой степени выражение нашего я, как и "трепетание нашего тела в минуту агонии или после смерти"? Мы-скорее жужжание попавшейся в паутину мухи, чем вся цепь действий, не отраженных нашим сознанием. Мы состоим в равной степени из бытия и небытия, мы - сознание того, что мы осознаем, иначе говоря, мы живем вне себя, мы тонем во всем том, что не является нами, мы погружены в Абсолют... Предметом размышлений Толстого в дневнике становится сон. Почему законы морали не действуют во сне? Почему во сне мы совершаем отвратительные преступления? Толстой, бывший в своих романах величайшим певцом бессознательного, любит не сон, а момент пробуждения; он убеждает себя, что пробуждение - это прообраз смерти, что жизнь - это дурной сон. В один из дней он коротко замечает: "Вся наша жизнь похожа на ночной сон, в котором забыто все, что этому сну предшествовало".

Чаще всего, после пространных и монотонных наставлений самому себе о необходимости отказа от себя, в дневнике появляются "сны-сказки" - нормализованные, выстроенные в шеренгу, как солдаты на плацу, они готовы превратиться в назидательные басни. Эти "сны-сказки" напоминают народные сказки Толстого. Кажется, что дидактической автоцензуре удалось водвориться не только в дневниках писателя, но и в его снах. "Мне против воли приходит в голову мысль, что откровение о жизни совершается регулярно. Даже когда жизнь неподвижна во мне, она на самом деле движется, тайно стремится вперед".

Толстой прочел "Дневник" Анри Амиеля, как только в свет вышли отрывки из него; в январе 1894 г. они появились в русском переводе, выполненном дочерью Толстого Марией, с предисловием Толстого. "Главное несчастье очень образованных людей, таких, как Амиель, - это отягощающий их балласт многосторонней культуры. Именно это больше всего мешает им знать то, что они знают, как говорит Лао-Цзы" (5 октября 1895). Образ времени-шара, появляющийся в записях Амиеля, пленил Толстого, и он возвращался к нему в своем дневнике: чтобы созерцать шар, нужно, чтобы он вращался. Шар безразличного и совершенного времени вращается перед глазами ученика Лао-Цзы. И в самом деле, толстовское понятие о времени совершенно нехристианское, оно не предполагает конца света, Страшного суда, Рая; это непрестанное возвращение, соскальзывание в универсальное Недействие, в огромные астрономические часы, пружина которых движет вселенную. Дневник, уменьшенная модель этих космических часов, также включен в механизм бесконечного возвращения, бесконечного повторения уже сказанного. Толстой шагает по аллее яснополянского парка и еще, еще раз думает о том, что жизнь -это сон... Возвратившись в сумрачный сводчатый кабинет, где на столе громоздятся бумаги и тетради, он записывает: "Сегодня утром немного ходил. На душе очень хорошо, пока я один. Беспрерывно думал о том, что личная жизнь есть сон". Потом прибавляет: "Помнить о Боге означает перестать помнить о себе, Лев Николаевич" (17 сентября 1899).

0

4

Закончу четырьмя короткими выдержками, собирающими в фокус весь путь Толстого и весь дух его дневника:

2 апреля 1852 г.: "Встал в 9. Читал и писал. Мешал один Б. и то немного. Пошел обедать. После обеда читал и засадил Ванюшку, обещая ему поместить его мать на Грумант. Он стоит этого. - Поехал на охоты, ничего не видал, кроме очень хорошенькой козачки. Ужинал и после ужина писал до сих пор -до 1/4 2-го".

2 апреля 1906 г.: "Нынче первый день Пасхи, и я слышу, в церкви звонят. Я вспомнил, как звонили пятьдесят лет тому назад. Те, которые звонили тогда, молодые ребята, теперь старики или умерли. Кто же звонит теперь? Опять такие же молодые, как те тогда".

8 апреля 1909 г.: "Выбора нет людям нашего времени: или наверное гибнуть, продолжая настоящую жизнь, или en fond en comble изменить ее".

1 апреля 1910 г.: "Тягочусь тем, что ничего не могу делать. Зато хорошо, что сам себе очень противен и гадок. Записать: Вещество и пространство, время и движение отделяют меня и всякое живое существо от Бога. Как же представлять себе Бога личным, т.е. в пространстве и времени. <...> Сейчас 9 часов, сажусь за кофе и письма".

16 Tolstoï Léon. Journaux et carnets; Préface de Michel Aucouturier, textes traduits, présentés et annotés par Gustave Aucouturier. Gallimard, Bibliothèque de la Pleïade. 1979. T. 1 (1847-1889); 1980. T. 2 (1890-1904); 1985. T. 3 (1905-1910).

17 Разумеется, книга Читати-еще один опус в бесконечной череде романизированных биографий яснополянского патриарха, однако она выделяется из общей массы необыкновенной, поразительной чувствительностью автора к музыкальной фразировке толстовской прозы. Читати великолепно чувствует темпы Толстого, в особенности его аллегро. Впрочем, нельзя не указать, что он уделяет крайне мало внимания толстовству, не прочел дидактических произведений Толстого, и подобное пренебрежение - безусловная неблагодарность и недальновидность по отношению к Толстому, который не исчерпывается только художественной прозой.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Дневник Толстого