Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Религиозные черты русского атеизма


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Религиозные черты русского атеизма

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Жорж Нива

III. Русский религиозный человек
Религиозные черты русского атеизма


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


В "Марте Семнадцатого" (гл. 612) один из героев Солженицына заявляет: "Победа нашей революции - это и есть победа того, что не умела защитить церковь. Давно уже отмечено, что в формальном неверии русской интеллигенции было больше истинного религиозного пафоса, больше, если хотите, литургической святости, чем во всей нашей казенной обезличенной церковности!"

Я хотел бы, исходя из этого размышления и выстраивая другие в определенный маршрут, попытаться осветить религиозные черты русского атеизма. Для русского атеиста неверие и есть вера, причем более действенная и религиозная (в этимологическом - от латинского "religo", т.е. связываю, сплетаю - смысле этого слова), чем вера в Бога. Уже в "Былом и думах" Герцен, рисуя портрет своего кузена, "химика", противопоставляет его "религиозный" атеизм "поверхностному и со страхом пополам вольтерьянизму наших отцов". "Химик" считает Жоффруа Сент-Илера мистиком, думает, что человек в такой же малой степени, как и зверь, несет ответственность за добро и зло; он уверен, что "все дела человеческие зависят просто от нервов и от химического состава".

Самые поразительные образчики "атеистической веры" дало, однако, следующее поколение. В романе "Идиот" Рогожин спрашивает князя Мышкина: "А что, правда (ты за границей-то жил), -мне вот один с пьяных глаз говорил, что у нас, по России, больше чем во всех землях, таких, что в Бога не веруют? "Нам, говорит, в этом легче, чем им, потому что мы дальше их пошли"..."

Многочисленные наблюдатели пытались осмыслить эту русскую манеру "дальше других идти" - и по пути веры в Бога, и по дороге воинствующего атеизма.

"Я так понимаю, что вера есть способность духа. Она все равно, что талант: с нею надо родиться. Насколько я могу судить по себе, по тем людям, которых видал на своем веку, по всему тому, что творилось вокруг, эта способность присуща русским людям в высочайшей степени. Русская жизнь представляет из себя непрерывный ряд верований и отрицаний, а неверия и отрицания она еще, ежели желаете знать, и не нюхала. Если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое" (А.П.Чехов. "На пути"). Лихарев, произносящий эти поразительные слова, в свое время был воинствующим атеистом: "Я вам про себя скажу. В мою душу природа вложила необыкновенную способность верить. Полжизни я состоял, не к ночи будь сказано, в штате атеистов и нигилистов, но не было в моей жизни ни одного часа, когда бы я не веровал".

В.Г. Короленко окрестил этого чеховского героя "Рудиным в новых одеждах". В нем наглядно отразилось мистическое влечение русской интеллигенции 1860-х годов к науке. "Когда вы принимаетесь изучать какую-нибудь науку, то вас прежде всего поражает ее начало. Я вам скажу, нет ничего увлекательнее и грандиознее, ничто так не ошеломляет и не захватывает человеческого духа, как начало какой-нибудь науки. С первых же пяти-шести лекций вас уже окрыляют самые яркие надежды, вы уже кажетесь себе хозяином истины. И я отдался наукам беззаветно, страстно, как любимой женщине. Я был их рабом и, кроме них, не хотел знать никакого другого солнца".

0

2

Лихарев описывает свое вхождение в науку так, как обычно говорят о приобщении к вере. Он становится рабом этой новой веры. Его иллюзии рушатся только в тот момент, когда он понимает, что наука бесконечна - а ему хотелось бы чего-то более обозримого. Изучая зоологию, он узнал, что существует тридцать пять тысяч видов насекомых, но узнав о тридцати пяти тысячах первом, он утратил веру в зоологию, стал нигилистом, а потом начал скитаться по России -и это стало для него откровением. "Потом, когда, шатаясь по Руси, я понюхал русскую жизнь, я обратился в горячего поклонника этой жизни. Я любил русский народ до страдания, любил и веровал в его бога, в его язык, творчество". Новые веры Лихарева все быстрее сменяют друг друга: славянофильство (в этот период он надоедает Аксакову письмами), отрицание собственности, непротивление злу...

Никто не дал лучшего определения верующей русской души, чем этот удивительный чеховский герой: атеизм, нигилизм, анархизм, отрицание собственности, русский народ - все это ипостаси его веры. Но какой веры! Уж конечно, он верует не на немецкий лад! "Ведь я <...> веровал не как немецкий доктор философии, не цирлих-манирлих, не в пустыне я жил, а каждая моя вера гнула меня в дугу, рвала на части мое тело".

Рассказывая о своей жизни, Лихарев впадает в настоящий транс от угрызений совести. Он сделал несчастными всех своих близких и ненавидел там, где должен был любить. "Изменял я тысячу раз. Сегодня я верую, падаю ниц, а завтра уж я трусом бегу от сегодняшних моих богов <...>". Этот разговор ненастным вечером на постоялом дворе, когда на собеседников удивленно и неприязненно смотрит маленькая дочь Лихарева, открывает нам тип человека религиозного, страстная вера которого может выбирать разные объекты для приложения: прежде всего это наука и Бог.

* * *

Поколение русских радикалов, одним из последних осколков которого является Лихарев, брало за образец Рахметова. Однако Рахметов - не просто фанатик, но фанатик религиозного склада. В герое Чернышевского просматриваются черты, явно заимствованные у великих подвижников первых веков христианства, хотя незыблемой крепостью своей могучей натуры Рахметов обязан татарским предкам. Роман, как известно, посвящен "новым людям": Чернышевский, бывший семинарист, несомненно взял этот термин у апостола Павла. Рахметов - "особенный человек"; таких, как он, всего восемь. Он принадлежит к старинному дворянскому роду татарского происхождения; он исходил Русь подобно былинным богатырям и проштудировал 5-ю книгу сочинений Ньютона (толкование Апокалипсиса), он изучает эсхатологические учения (этим же будет заниматься позже и террорист Дудкин, герой Андрея Белого). Кроме того, он "вздумал, что нужно приобрести физическое богатство", работал вместе с волжскими бурлаками и прославился в народе необыкновенной силой и благородством. Рахметов не теряет ни единого мгновения на второстепенные дела и малоинтересных людей. Первое его прозвище (Никитушка Ломов) отсылает к былинам; второе (Ригорист) прямо указывает на аскетизм: больше трех суток подряд он читает, не смыкая глаз, спит на гвоздях. Приятели приходят в ужас при виде его израненной спины и окровавленного белья, на что Рахметов отвечает: "Проба. Нужно. Неправдоподобно, конечно; однако же, на всякий случай нужно. Вижу, могу". Как тут не вспомнить о мучениях, которым подверглись святой Лаврентий или святая Вера, заживо сожженные на железной решетке?

0

3

"Невидимый" для заурядных людей, предающийся умерщвлению плоти, герой "Что делать?" несет людям поучительную весть, сформулированную, впрочем, с некоторой размытостью. Согласно Евангелию от Луки, народ спрашивал Иоанна Крестителя: "Что же нам делать?" Пророк говорит людям: "Порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния <...> ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит". И тогда звучит вопрос: "Что делать?" Сумрачная атмосфера ожидания грозного Суда окрашивает весь воспитательный роман русского атеизма.

Книга изобилует религиозными аллюзиями. Кирсанов учит французский язык, целую неделю читая "Евангелие в женевском переводе", то есть Библию Оливетана (1535), текст которой был сверен и выправлен Кальвином. По утверждению Ирины Паперно, автора замечательного исследования о Чернышевском и культуре его времени18, он всю жизнь не расставался с Библией.

В черновиках романа, впервые опубликованных в 1975 г., имеется несколько вариантов второго сна Веры Павловны, атеистического упражнения на евангельскую тему, "если зерно, падши в землю, не умрет...". Зерно умирает и возрождается только в "реальной" грязи, преображенной движением воды и трудом. Дурная, гнилая, неплодоносная грязь названа "фантастической" (читай -религиозной). Впрочем, немедленно после этого Кирсанов, сын дьячка, предлагает своей "сестре" Вере "исповедываться". Второй сон героини варьирует образы зерна, нивы и сеятеля, необыкновенно важные для евангельской притчи. Противопоставляя ей идею дренажа заболоченных полей, Кирсанов оспаривает религиозный миф обращения кик "второго рождения" - мифом "второго рождения" через прометеевы труды. Первый сон Веры Павловны также затрагивает евангельские темы. Героиня, разбитая параличом, заперта в сыром, темном подвале. К страждущей приходит таинственная "сестра", касается ее руки и произносит: "Вставай же". Не хватает только слов: "Возьми одр свой и ходи", чтобы перед читателем оказался соответствующий эпизод Евангелия. Освободительница не открывает Вере своего настоящего имени (Революция), но говорит: "Ты меня зови любовью к людям". В финале книги перед героиней проходят разные воплощения божества в женском облике, и последняя богиня говорит ей, что ее зовут "Непорочная", как Богородицу.

Итак, роман "Что делать?" стал "евангелием новой веры", неофиты которой оказались вооружены сакральным текстом: в нем "царство Божие" превратилось в фаланстер, в мастерскую новых людей.

* * *

Таким образом, наука была воспринята в качестве религиозной веры, которая, в свою очередь, накладывалась на чрезвычайно важный миф о "могучей творческой воле", о втором сотворении мира - специфически русском. Ольга Форш в романе "Сумасшедший корабль" заявляет: "Признаки интеллигента: мысль без объекта, воля к совершению без "во имя". Родоначальник революционного бытия, сгербаризованный в "Романе итогов" как чистая воля -есть Петр". В самом деле, культ Петра I оказывается настолько гипертрофированным, что приобретает религиозные очертания. Пушкин во вступлении к поэме "Медный всадник"; уподобляет Петра Создателю; Достоевский пишет о нем пламенно и страстно; Бердяев называет его отцом русского максимализма. Фанатическая воля к исполнению - однако, непонятно чего - есть отличительный признак русского освободительного движения, перенимающего "иеговический" культ воли и настойчивости.

0

4

В основе этого культа лежит мысль о том, что резкие изменения, внезапные обращения возможны не только для людей, но и для целых народов. К эволюционной теории Дарвина в России относились с пиететом, очень близким к религиозному преклонению. С одной стороны, учение Дарвина было антихристианским, с другой -его можно было интерпретировать в терминах волюнтаризма, о чем английский биолог и не помышлял. Культ Дарвина (между прочим, до конца дней остававшегося деистом) - отца эволюционной теории - был доведен до логического предела Трофимом Лысенко и его учениками в исступленной религии насильственного творения . "День второй", "пятилеточный" роман Ильи Эренбурга, также может быть рассмотрен под знаком нового сотворения мира, нового генезиса.

Н.К. Михайловский, неутомимый публицист и проповедник популизма, как раз являет собой пример такой религиозной деформации дарвинизма. Для него "война всех против всех" (bella omnia contra omnes) в природе (к ней относится и человеческое общество) лишь усиливает категорический императив Канта. Теории Гоббса, Дарвина, апокалиптическое восприятие этой всеобщей, ни на минуту не прекращающейся войны, требуют найти противовес миллиардам смертей, которые происходят ежесекундно. Таким противовесом оказывается орден критически мыслящих людей, которые добровольно подчиняются категорическому императиву и творят новую природу. Столь милый сердцу Михайловского "профан" превращает науку в социальную веру. Михайловский обвиняет идеалистов (называя их "эксцентриками", ибо они смещают центр тяжести мысли и реальности) в том, что они де факто поощряют "ужасные опустошения, творящиеся на земле". В "Записках профана" Михайловский, отчасти противореча самому себе, отстаивает достоинства обмана -веры, поскольку она творит человека. Он ссылается на пример Лютера, который смог понять свой век только потому, что был тысячью нитями связан со временем и народом, но полагал, что мыслит и трудится для одного себя, то есть был движим своей внутренней верой. Такая вера-иллюзия была развита до высочайшей степени русскими радикалами и революционерами. Ее называли "волей", "долгом". Она заимствовала религиозные термины и понятия, в том числе "подвиг" (духовное делание), "подвижник" (аскет).

Впрочем, в ряде статей сборника "Вехи" авторы пытаются опровергнуть это уподобление атеистического подвижничества христианскому. С.Н. Булгаков пишет: "Гораздо тоньше и соблазнительнее другая, не менее кощунственная ложь, которая в разных формах стала повторяться особенно часто последнее время, именно то утверждение, что интеллигентский максимализм и революционность, основой которых является, как мы видели, атеизм, в сущности отличается от христианства только религиозной неосознанностью. Достаточно будто бы имя Маркса или Михайловского заменить именем Христа, а "Капитал" Евангелием или, еще лучше, Апокалипсисом (по удобству его цитирования), или можно даже ничего не менять, а нужно лишь еще усилить ее революционность и продолжить интеллигентскую революцию, и тогда из нее родится новое религиозное сознание(как будто уже не было в истории примера достаточно продолженной интеллигентской революции, с обнаружением всех ее духовных потенций, именно - Великой французской революции)".

Булгаков пишет об "интеллигентской подделке под христианство" и стремится решительно развести революционный героизм и христианское подвижничество. Но тщетно: вся апологетическая литература, посвященная русской революции, убеждает в том, насколько крепко понятие атеистического подвига укоренилось в русском сознании. Практически в том же году Ленин в статье "Социализм и религия" восстает - но с диаметрально противоположной точки зрения - против смешения религии и проявлений атеизма.

С.Н. Степняк-Кравчинский свидетельствовал: "Атеизм превратился в религию своего рода, и ревнители этой новой веры разбрелись подобно проповедникам по всем путям и дорогам, разыскивая везде душу живу, чтобы спасти ее от христианския скверны" ("Подпольная Россия"). В одном из своих самых удачных рассказов Борис Зайцев делает Кимку, человека неотесанного, грубого, даже богохульника, но подкупающего своей искренностью, одним из тех "нищих духом", к которым относятся слова Христа в одной из заповедей блаженства. Однако Кимка не атеист, а безбожник, что не имеет отношения к философии: речь идет о близких и доверительных отношениях русского человека (даже если он порой кощунствует) с Богом. Здесь трудно не вспомнить слов старой няньки Марины из чеховской пьесы "Дядя Ваня": "Все мы у Бога приживалы".

0

5

История русского атеизма принципиально отличается от истории атеизма на Западе: в России не было ни Возрождения, ни настоящего Просвещения, подобного европейскому. Просвещение пришло в Россию извне и во многом было заимствовано поверхностно. На Западе гуманизм возникает вместе с либертинажем: мольеровский Дон Жуан которому не удалось заставить нищего хулить имя Господне, все же дает ему обещанный золотой "во имя человечности". Поскольку этап либертинажа в России отсутствовал, атеизм приобрел в ней фанатические и религиозные формы. Значительную роль здесь сыграла близость официального православия к самодержавному правлению

Другая тенденция русской духовной жизни, идущая из Новгорода (по определению Г.П. Федотова, "республика святой Софии"), не могла возобладать в России, и потому атеизм сделался составной частью борьбы с самодержавием.

"Русский Бог" Достоевского и Тютчева также сыграл свою роль --от противного-в формировании типа русского атеиста. Известен язвительный афоризм Тютчева: "Должность русского Бога - это не синекура". Мессианические представления, возникшие и развившиеся внутри идеи русского Бога, вскормили свою противоположность - русский атеизм. Идея "русского мессианизма наоборот" сопровождается необычайной ненавистью к святой, верующей, смиренной и светлой России. Смердяков в романе "Братья Карамазовы" объявляет: "Я всю Россию ненавижу", -и накладывает на себя руки, как Иуда после попытки вернуть старейшинам тридцать сребреников.

Именно Достоевский приходит на ум, когда размышляешь о двойном лике русского мессианизма: боголюбивом, с одной стороны, и богоненавистническом - с другой. Знаменитый эпизод с парнем, который, поспорив с приятелями, выстрелил в Бога (в святые дары) на задах огорода ("Дневник писателя" за 1873 г., "Влас"), оставил множество следов в творчестве Достоевского. Великий грешник хочет совершить злодеяние, бросив Богу последний вызов. "Забвение всякой мерки" овладевает таким героем внезапно и ведет его к бунту. "Это потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и -в частных случаях, но весьма нередких -броситься в нее как ошалелому вниз головой. Это потребность отрицания в человеке иногда самом неотрицающем и благоговеющем..."

Мотив "богоубийства", пронизывающий все творчество Достоевского, отражает сверхвзвинченное состояние умов в русском обществе: отношения человека с Богом пронизаны такой страстью, что переход от любви к ненависти -дело одного мгновения. "Бог - это страдание, которое происходит от страха смерти", - утверждает Кириллов, самый думающий и рассуждающий из "достоевских" безбожников. Кардинал Анри де Любак комментирует этот пассаж следующим образом: "Здесь предельный атеизм граничит и сливается со святостью"19. Святой атеист, несомненно, - один из центральных персонажей Достоевского, как и его двойник - шут, назойливо ищущий унижения. В записных книжках Достоевского о Кириллове говорится: "От гориллы к несуществованию Бога и от несуществования Бога к горилле". Перевернутая с ног на голову, но не теряющая религиозной окрашенности вера богоубийцы Кириллова подчеркнута множеством деталей. Так, старец Тихон в миру носил фамилию Кириллов; Кириллов рассказывает о своем старшем, рано умершем брате - сходный рассказ старца Зосимы о его старшем брате Маркеле записывает Алеша ("Братья Карамазовы"). В конечном итоге, Кириллов, может быть, всего лишь исполняет обещание Апокалипсиса: "И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло" (XXI, 4).

0

6

Именно положение Божьего сироты, а не атеиста приводит в ярость "великих грешников" Достоевского. Сиротство переживается как предельная, невыносимая мука, именно из-за него люди сбиваются в ожесточенные толпы, о которых грезят Иван Карамазов и его Великий Инквизитор (хотя Иван и не понимает, как можно любить ближнего), Версилов, мечтающий о золотом веке, Верховенский, рассуждающий о диктатуре подонков. У гроба своей первой жены Марии Дмитриевны Достоевский задавал себе вопрос об исчезновении любви, связывавшей два человеческих существа, о разделяющем людей эгоизме.

Достоевский продолжал размышлять над проблемой, поставленной Максом Штирнером в книге "Единственный и его достояние" (1845; в России была запрещена) и взбудоражившей русское общество. В своем ответе Штирнеру Хомяков назвал его воззрения дикой, утрированно антихристианской теорией. По мысли немецкого философа, человек, чтобы стать самому себе хозяином, должен признать себя единственным ("Тысячелетия культуры затемнили в вас сознание того, кто вы такой"). "Чтобы индивидуум был для самого себя всей мировой историей, а то останется - его собственностью, это переходит границы христианского разумения", -писал Хомяков. Каторжане ненавидят Раскольникова как безбожника: "Ты в Бога не веруешь! Убить тебя надо!"20

Слова странника Макара, приемного отца Подростка (замечу в скобках, что мужика Марея из одноименного рассказа можно считать "литературным" приемным отцом самого Достоевского), исполнены простоты: "Жить без Бога-одна лишь мука. <...> Да и что толку: невозможно и быть человеку, чтобы не преклониться; не снесет себя такой человек, да и никакой человек. И Бога отвергнет, так идолу поклонится -деревянному, али златому, аль мысленному". Безбожниками стремительно овладевает сенекианское libido moriendi.

Ненависть к себе, к своему телу, поиски невозможного идеального общества, устроенного без Бога, рождают "достоевскую" поэтику террора и, возможно, самый террор, завораживавший европейские умы вплоть до Камю. Толстой испытывал к русскому террористу чувство странной зависти. В черновиках "Воскресения" эта неприязнь обнаруживается яснее, чем в окончательном тексте. Террористы создают аскетическую монашескую общину без монастыря. Плотские желания полностью сублимированы у этих людей в приверженность делу. Толстой заставляет князя Нехлюдова долго бродить вокруг общины атеистов-революционеров.

Давно замечено, что сцена у акушерки Вержинской ("Бесы") напоминает святотатственную пародию на Тайную вечерю, последнюю трапезу Христа. У каждого ученика Нечаева-Верховенского есть свой прототип, в том числе у Эркеля и в особенности у Толкаченко. Образ Толкаченко был подсказан Достоевскому выступлением адвоката на нечаевском процессе. Один из ближайших сподвижников Нечаева, Прыжов, был в этой речи представлен добряком, с сердцем чистым и простым, как у ребенка, фантазером, который любил "толкаться среди народа без всякой заранее обдуманной мысли". Нечаев поручал Пры-жову отыскивать и вербовать новых членов группы среди проституток и преступников. Прыжов - один из радикальных атеистов, составлявших максималистскую, исступленную Россию, описанную в "Бесах". Мне хотелось бы подробнее остановиться на фигуре Прыжова-Толкаченко, ибо это один из самых незаурядных представителей русских атеистов, пламенный борец с православием, автор работы "Поп и монах как первейшие враги культуры" - и в то же время исполненный апостольского горения защитник народа, сектантов, обездоленных, фанатически преданный науке; при этом он был настолько наивен и не защищен перед натиском жизни, что не однажды покушался на самоубийство (один раз пытался утопиться в Патриарших прудах). Труды Прыжова "Нищие на Святой Руси", "История кабаков в России в связи с историей русского народа", исследования о кликушах и юродивых во Христе -результат его скитаний по Московской, Владимирской и Тверской губерниям (напомним, что действие "Бесов" разворачивается в Твери).

0

7

Вот что Прыжов рассказывает о замысле своей книги, посвященной юродивым и кликушам: "Из одной статьи, помещенной в газете Павлова, образовалась брошюра "Житие Ивана Яковлевича" <...>, которая помогла мне открыть целый мир неслыханного фанатизма, невежества и разврата, какого не найдешь и у дикарей, и все это на лоне московского православия. Я и прежде знал много кое-чего, но теперь ужаснулся, и чтобы окончательно исследовать этот мир, я облекся в рубище, в суму и с целой ордой ханжей (штук 150), и в том числе девочек, сманенных ханжами для продажи, пошел в поход по монастырям. Тут было жесточайшее пьянство, богохульство, явная торговля невинностями, фанатические рыкания, песни, молитвы, истерики, чтения писаний и колдовские заклинания. Последствием этого была книжка о юродивых...".

Итак, русский атеист способен пятнадцать лет провести в скитаниях и нищете для того, чтобы как можно более полно разоблачить фанатизм! Аполлон Григорьев яростно отстаивал от нападок Прыжова память юродивого Ивана Яковлевича Корейши (его под именем Семена Яковлевича Достоевский описал в "Бесах"). Почитатели Корейши торжественно сожгли книгу Прыжова на одной из площадей Москвы. Исследование о кликушах, которых также немало в произведениях Достоевского, возбудило такое же негодование.

В эпилоге "Бесов" Толкаченко-Прыжов получает от автора недвусмысленное прощение: о нем говорится, что, арестованный через десять дней после убийства, он не лгал, не отпирался, рассказывал все, что ему было известно, не пытаясь себя оправдать, спокойно признавал собственную вину, но становился "в позу", как только речь заходила о народе. Странно, что Достоевский никак не отразил в романе весьма красноречивый факт: после убийства студента Иванова Нечаев стрелял в Прыжова.

Крушение религии в России отмечалось несколькими свидетелями уже в 1905 г. Не сыграли ли здесь решающую роль два момента: во-первых, смещение чувства "сиротства" в сторону форм религиозного объединения без Бога (революция, братание); во-вторых, известная наклонность к святотатству, мимикрия по отношению к религии.

Андрей Синявский в книге "Голос из хора" упоминает о русском идее Покрова как выражении домашней, защитительной, семейной интимной веры. "Войти в русский храм -в этом есть что-то от того как мы влезаем под одеяло, накидываем шубу на голову <...>". Имение таким - близко знакомым, домашним - предстает Бог в творчестве Лескова, особенно в его великолепной повести "На краю света", таким он оказывается и в восприятии В.В. Розанова. В лицейские годы Розанов сам был атеистом религиозного склада, о чем впоследствии писал: "Мы входили в. нигилизм и атеизм, как входят в религию, готовыми претерпеть страдание, бедность, вести трудную борьбу, насмерть биться с обеспеченными". Но вскоре Розанова стал возмущать нигилистический конформизм "комнаты для прислуги", и он, движимый духом противоречия, обратился к "внутреннему", утробному православию, нежному, семейному, интимному, "осязаемому, как калач Е булочной". Разве не могла религия "прикосновения", или, как ее еще называет Розанов, "легкого касания", в мгновение ока превратиться ъ братство безбожников? Есенин переходит от глубочайшей веры к самому ужасному богохульству. "Тело, Христово тело / Выплевываю изо рта", -выкрикивает он в поэме "Инония", но в стихотворение "Мне осталась одна забава..." пишет: "Стыдно, мне, что я в Бога верил. / Горько мне, что не верю теперь". "Ну давай, телись!" -бросает Есенин Христу и при этом заклинает: "Положите меня в русской рубахе / Под иконами умирать".

Подытожу сказанное: в России возник специфический тип атеиста его фанатизм, аскетизм и преданность "Делу" поворачиваются поразительно религиозными сторонами; к интеллигенции с ее фанатической верой в прогресс, словно к лику святых, оказывались причисленными и боец за идеи, и деклассированный индивидуум. Россия явила миру еще один тип атеиста: осквернителя, святотатца, богоубийцу и, увы, гонителя веры. Разумеется, этот феномен известен и за пределами России, но поражает степень исступления и невероятная расплывчатость понятия о "русском Боге", коими был отмечен такой тип в России. Максимилиан Волошин, глубже кого бы то ни было почувствовавший религиозную и одновременно богохульную природу русского атеизма, полностью выразившуюся в основном его деянии - Революции, писал: "Россия в лице своей революционной интеллигенции с такой полнотой религиозного чувства созерцала в течение полувека социальные язвы и будущую революцию Европы, что сама, не будучи распята, приняла своею плотью стигматы социальной революции. Русская революция -это исключительно нервно-религиозное заболевание". Добавлю, что вскоре после революции начнется новый этап, которого я здесь не касаюсь, - этап заурядного, будничного атеизма, обросшего собственной бюрократией и канцелярскими крысами...

В стихотворении "Красная Пасха" (1921) Волошин писал:

Зима в тот год была Страстной Неделей

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

Чтение этого отрывка приводит на ум возмущенные жалобы римлянина Туллия, героя пьесы Иосифа Бродского "Мрамор": "Зачем вы посадили мне в камеру варвара? Он верит в Бога. Вернее, не верит. Но тоже в Бога".

0

8

18 См.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский -человек эпохи реализма. М., 1996 (пер. с англ.).

19 Henri de Lubac. La drame de l'humanisme athee. Paris, 1944. Автор весьма подробно разбирает образы атеистов в творчестве Достоевского, полагая, что это "скорее примеры вмененной до неузнаваемости веры, чем неверия".

20 Лев Шестов анализирует эту фразу в работе "Достоевский и Ницше: философия трагедии": Раскольников ненавистен своим товарищам по несчастью именно потому. что у него "научный склад ума". Он не несчастный грешный преступник, а рационалист.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Религиозные черты русского атеизма