Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Возрождение духовности в России


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Возрождение духовности в России

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Жорж Нива

III. Русский религиозный человек
Возрождение духовности в России


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


В одной из речей, произнесенных в 1892 г. в пользу пострадавших от неурожая в Поволжье, профессор Московского университета и Духовной академии В.О. Ключевский говорил о "добрых людях Древней Руси": "Древнерусское общество под руководством церкви в продолжение веков прилежно училось понимать и исполнять и вторую из двух основных заповедей, в которых заключаются весь закон и пророки, - заповедь о любви к ближнему. При общественной безурядице, при недостатке безопасности для слабого и защиты для обижаемого, практика этой заповеди направлялась преимущественно в одну сторону: любовь к ближнему полагали прежде всего в подвиге сострадания к страждущему, ее первым требованием признавали личную милостыню".

По мнению историка, Древнюю Русь отличало поразительное, страстное желание помогать нищим и любить их (существовало даже специальное слово "нищелюбие"), а святой Сергий Радонежский был образцом этой добродетели. В своих воспоминаниях ученик Ключевского кн. Е.Н. Трубецкой с большим чувством пишет, что ему не приходилось слышать ничего более возвышенного, чем лекция историка о Сергии Радонежском: "Это был единственный случай, когда мысль его проникла в самый центр духовной жизни народа".

Я начал это эссе цитатой из лекции знаменитого историка России и русской церкви, ибо мне кажется верным выбрать в качестве путеводной нити для рассуждений именно сострадание, которое Ключевский считал сущностной характеристикой Древней Руси, периоды его расцвета и упадка.

После печального заката сострадание исчезло из русской истории. Уже в начале нашего столетия волна террора, захлестнувшая Россию, вынесла на поверхность ключевой вопрос о православности России (хотя Каляев и отказался, как известно, бросить бомбу в великого князя Михаила, увидев его в экипаже вместе с женой и детьми). Многократно воспроизводившийся цикл "террор-репрессии", затем гражданская война, жестокие гонения на верующих, призывы к бдительности, несгибаемой воле и революционной жесткости, сделавшиеся доминантой повседневной жизни, -все это вкупе создавало впечатление, что "русская сострадательность" в течение XX века неуклонно угасала.

В сочинении "Религия и культура" (1899) В.В.Розанов цитирует труд Ключевского и задает себе вопрос о том, не исчезнет ли дух сочувствия и сострадания в дальнейшем . Розанов сополагал две модели мира: русскую и западную, предложенную Августином Блаженным в трактате "О граде Божьем", сочинявшемся в тот момент, когда орды гуннов под предводительством Алариха грабили Рим. Под влиянием концепции Августина западная церковь замкнулась в себе самой, противопоставив себя миру как "узкие врата" - "пути погибели", а светский Запад, в свою очередь, воспринимал себя как "антицерковь". Православный (в том числе русский) Восток, "более спокойный, светлый и радостный", по мысли Розанова, не знал этой трагической антиномии. "Основная черта православия вот в чем: оно ждет, терпит, не проклинает, не ненавидит, не преследует".

0

2

Розанов страстно хотел верить в доброту древнерусского мира. При этом он был участником религиозной смуты начала столетия: глубокого разлада между интеллигенцией и официальной церковью - или, шире. между церковью и обществом, попыткой, окончившейся неудачей сближения интеллектуальной элиты и православной иерархии (деятельность Религиозно-философского общества). Поколение символистов, выработавшее концепцию "нового религиозного сознания" существовало фактически независимо от церкви, встав на гностические позиции и блуждая, по выражению самого Розанова, "около церковных стен": в этом ряду находится христианско-дионисийский синкретизм Вячеслава Иванова, поэта, философа и мистагога, повальное увлечение теософией (собственно русским изобретением), антропософия штайнерианского толка (кстати, сам Штайнер был женат на русской; колония его последователей в Дорнахе состояла в основном из русских). Символизм устами Мережковского возвещал о "Третьем Завете". А.А. Богданов предпринял попытку синтезировать христианскую и революционную мифологию в философии "богостроительства"; горячим приверженцем его идей был Горький.

В это время творчество и философия Достоевского толковались в соответствии с религиозными категориями, контаминированными, в свою очередь, с модным гностицизмом. Именно такой взгляд был развит Вячеславом Ивановым в интереснейших исследованиях, посвященных Достоевскому. Алеша Карамазов под духовным водительством старца Зосимы пытается отыскать святую древнюю Русь, исполненную кротости и согласия; он ищет ее между "аримановой, черной Россией" народных сект, "колдовства и чародейства" (Блок), и Россией интеллигентской- "люциферовой, белой", обостренно "умственной". На гностическом видении России как поприща для смертельного поединка, Аримана и Люцифера строятся наиболее значительные литературные произведения описываемой эпохи, в том числе "Петербург" Андрея Белого. Россия Аримана, Россия сектантов, хлыстов, староверов завораживает поколение гностиков: Блока, Белого, Иванова, Клюева (многие современники воспринимали его как подлинного посланника такой России), Есенина и многих других. Важной вехой в развитии изобразительного искусства становятся разыскания в области эстетики иконописи. Очарованный иконами еще в Париже, Анри Матисс приезжает в Москву, стремясь постичь принципы этого искусства; о. Павел Флоренский, философ, математик и богослов, много размышляет о сакральной живописи и выдвигает закон "обратной перспективы". Наталья Гончарова усматривает в поэтике иконы графический арабеск и пишет для воображаемого иконостаса четырех евангелистов. Кн. Е.Н. Трубецкой, историк, умеренный политический деятель, в работе "Умозрение в красках" (1916) пытается описать глубинный смысл русской иконы, которая, по его мнению, предвосхищает будущее единение человечества.

Между моральным и рационалистическим диссидентством Льва Толстого, с одной стороны, и тягой к "черной Руси" - с другой, находился "весь крещеный мир", уже потревоженный событиями эпохи. Высказывания Розанова внесли свою лепту в нарастание общего смятения : любя-ненавидя еврейский народ, чья плодовитость его и восхищала, и пугала, Розанов яростно обличал бесплодную, "лунную" сущность монашествующего, иерархизированного христианства. Страстно доказывая виновность Бейлиса в 1911 г. (дело Бейлиса стало кульминацией бредового процесса, в ходе которого евреи обвинялись в ритуальных убийствах христианских младенцев; сам процесс был открыт через несколько лет после того, как по-русски были изданы так называемые "Протоколы сионских мудрецов"21), Розанов без колебания поставил свой талант на службу самым низменным инстинктам. В ответ он был исключен из петербургского Религиозно-философского общества (1914), но это предложение не было поддержано единогласно. Среди воздержавшихся был Александр Блок; среди проголосовавших против - о. Павел Флоренский. Розанов, как высокочувствительный сейсмограф, точно фиксировал подземные толчки, которых нельзя было не ощущать в России тех дней: политизированные секты, неслыханное возвышение сибирского старца Григория Распутина, доносительные проповеди о. Иоанна Кронштадтского (ныне канонизированного Русской Православной церковью). Все это едва ли похоже на "Святую Русь", о которой говорил Ключевский. Розанов чувствовал, как от русской почвы поднимаются гнилостные испарения, предвещавшие разложение русского характера и духа. С его точки зрения, Россия вступала в полосу "большого грабежа и большого умиления".

"Терциум органум", сочинение философа-мистика П.Д.Успенского, не менее сильно взбудоражило русское общество и культуру. Оно продолжает традиции аристотелева "Органона" и "Нового Органона" Ф. Бэкона. Синтезируя идеи Плотина, Якова Бёме, Лао-Цзы и суфийских мистиков, Успенский встраивает роман Достоевского "Идиот" в "космическое сознание" мира и в его четвертое измерение. Из работы Успенского и огромного, опубликованного в 1906 и 1913 гг. лишь частично труда Н.Ф. Федорова "Философия общего дела", странного смешения христианского и восточного мистицизма, русская поэзия почерпнет идею воскрешения отцов и образ Памира как прародителя человечества.

0

3

Еще два примера из области искусства: в музыке - "Весна священная" Игоря Стравинского, в живописи -восточный синкретизм Н.К. Рериха. В конце жизни Рерих переселился к подножию Гималаев, где его память чтят до сих пор (в России, впрочем, его труды также переиздаются, а учение его находит многочисленных адептов). Русская культура Серебряного века грезила о религиозно-художественном синкретизме. Распад Религиозно-философского общества был отчасти причиной этого, и в гораздо большей степени - следствием.

Розанов писал, что русские нигилисты по сути были правы, ибо в России не умеют ни о чем помнить. Как бы то ни было, древние формы жизни в период с 1917 по 1921 г. распались так легко потому, что этому процессу предшествовало обветшание форм религиозных. Святотатственные мотивы, играющие важнейшую роль в поэтике футуристов или Есенина, не встречали преград. Нужно сильно исхитриться, чтобы не увидеть их в поэме Блока "Двенадцать". Только такой невинный духом человек, как католический большевик Пьер Паскаль, был способен подпасть под ее очарование. Если только за богохульством не стояла вера. Странно, но в наши дни Александр Зиновьев, еще один человек, для которого "нет ничего святого", кажется, неловко нащупывает путь некоей веры за своими гротескными карикатурами.

* * *

Что же: русская вера исчезла, когда Бог отвернул свой лик от России? Превратилась в исступленное богоборчество? Эмигрировала вместе с интеллигенцией и оказалась в новых освоенных диаспорой краях, что многие склонны уподоблять вавилонскому пленению? Многие эмигрантские писатели запечатлели это изгнание русской веры. В "Лете Господнем" Ивана Шмелева, в "Реке времен" Бориса Зайцева отразились поиски древней, народной России, пребывающей по ту сторону от бурлящих страстей и очевидной духовной нищеты. В ряде сочинений Шмелева нельзя не заметить резко националистического тона, но Зайцев сохранил внутренний свет, покоряющую читателя милосердную чистоту, которая роднит Франциска Ассизского с Серафимом Саровским.

"Невозможно объяснить, что такое свет, добро, любовь (можно только направить к ним). Их нужно почувствовать самому. Что-то в глубине моего существа должно зацепиться, повернуться; одно поднимается, другое уходит. Так лет двадцать назад, в один светлый апрельский московский день, я вдруг и навсегда почувствовал тайну и величие Евангелия в издавна знакомых строчках. Так и сегодня, под парижским солнцем, в шуме автомобилей, ворчании грузовиков истина вдруг проступает в потоке мыслей и чувств. И все наполняется живой силой". Зайцев лучше чем кто бы то ни было поведал о таинственном перенесении древней русской веры в чужие края и ее приспособлении к "кусочкам родины" за границей: к улице Фальгьер в Париже, к уголку Прованса... Это, впрочем, не мешает ему утверждать в рассказе "Бродяга" (1925): "И все же правда придет из России. Придет в виде сознания новой жизни, более глубокой, справедливой, человечной (но и надчеловеческой тоже) -для того, чтобы просветить усталый мир. <...> Сейчас в России (именно в ней, и неважно где - в Москве, в Париже) появляется на свет новое поколение, немногочисленное, малозаметное, но важнейшее - поколение людей служения".

Удивительный поворот событий хотя и с опозданием, но подтверждает правоту Зайцева. Русская эмиграция осталась русской благодаря православию. С 1930-х годов она вернулась к традиционным формам церковной жизни, чему способствовал неслыханный расцвет богословия (труды о. Сергия Булгакова и Владимира Лосского).

0

4

Так завершалось длинное рационалистическое отступление, отдалившее интеллигенцию от народа. Реформы Петра I, воздействие масонских мистических течений до неузнаваемости изрыли русскую почву. Знаменитая державинская ода "Бог", скорее антропо-, чем теоцентрическая, - знак этого отклонения от традиционных религиозных воззрений. Прославленный стих:

Я царь - я раб -я червь -я бог! -

толковал Бога в преромантическом, титаническом духе, где Евангелию не оставалось места.

* * *

После установления большевизма, на фоне неустанного прославления трудов человека-Прометея, воспетых, в частности, Горьким, человек религиозный, казалось, был побежден, безвозвратно остался позади. Смирение и сострадание мало кому казались важными. И все же вера, религиозный взгляд на мир пробились, как ручей в пустыне, в творчестве больших поэтов, уцелевших после крушения Серебряного века (Мандельштам, Клюев и многие другие) -впрочем, с ними расправился век "ассирийский".

Мандельштам ищет веру в потемках, на ощупь, и приходит подчас к простоте, особенно поражающей у такого бесконечно изысканного поэта. Его "ultima verba", последние слова (термин Н.А. Струве) волнуют больше, чем исповедания веры начала столетия.

Дрожжи мира дорогие:

Звуки, слезы и труды -

Ударенья дождевые

Закипающей беды

И потери звуковые -

Из какой вернуть руды?

В одном из последних стихотворений ("Небо вечери в стену влюбилось...") Мандельштам сравнивает человечество с таинственной разрушающейся стеной миланского монастыря, на которой Леонардо да Винчи запечатлел сон нежности и любви. Русская поэзия в поисках обновления шла к Евангелию через авангардные поиски и дантовские потрясения эпохи. Пастернак напишет в стихотворном эпилоге к роману "Доктор Живаго":

Ты значил все в моей судьбе.

Потом пришла война, разруха,

И долго-долго о тебе

Ни слуху не было, ни духу.

И через много-много лет

Твой голос вновь меня встревожил.

Всю ночь читал я твой завет

И как от обморока ожил.

Мне к людям хочется, в толпу,

В их утреннее оживленье.

Я все готов разнесть в щепу

И всех поставить на колени.

Это стихотворение Юрия Живаго рассказывает о новом открытии - Евангелия и святости мира. Поэтическая вселенная Анны Ахматовой, на которой лежит такой явный отпечаток "конца праздника" - изысканного, трагического праздника 1913 года, движется от моцартовского трагизма (эпиграф к "Поэме без героя" взят из "Дон Жуана": "Di rider finirai / Pria dell'aurora"22) к распростертым "по концам креста" рукам в финале поэмы. Возникающий в поэме "Реквием" образ человечества - скорбного изваяния наполняет смыслом неслыханные страдания, смерти, бессмысленные гонения. Поэт Иосиф Бродский, продолживший тот русский Серебряный век, чьим трагическим голосом была Ахматова и чье второе рождение она предсказала, говорил, что именно ей он обязан чувством "христианского смысла" мира. Сам Бродский, еврей и поэт глубоких христианских прозрений, в IV эклоге пишет об открытии религиозных тайн - как Виргилий, в своей IV эклоге предсказавший явление Христа.

0

5

Однако Пастернак в последней главе своего романа останавливается на пороге ГУЛАГа ("Однажды Лариса Федоровна ушла из дому и больше не возвращалась"). Что случилось с канувшими в архипелаг лагерей? И не здесь ли должна была на самом деле возродиться тяга к вере? Вечные русские вопросы, разговоры "русских мальчиков" о pro et contra могли воскреснуть только там, в подполье идеологической империи, где противостояние личности и коллектива приобретало более чем экзистенциальный смысл. Разве лагерная ночь XX века - не самое подходящее место для сомнений в том, что человек сотворен "по образу и подобию Божию"?

Лагерная литература стала подлинным свидетельством - в первоначальном и сильнейшем смысле слова. Она подтвердила, что человек обладает несокрушимой внутренней сущностью, которая, видимо, и есть отражение Творца в Его творении. Шаламов отвергал саму возможность этого - но ведь сильнейшие из написанных им страниц как раз и посвящены ответу на "последний вопрос": остается ли в человеке неуничтожимое зерно человечности, создать которое под силу одному Богу? Спор Солженицына с Шаламовым в "Архипелаге ГУЛАГ" - один из самых значимых диалогов XX столетия. В рукопашной борьбе с богооставленностью Шаламова Солженицын, сам переживший это состояние, приходит к свету, озаряющему храм его души в лагерном рабстве: да, в человеке остается что-то, и это что-то есть святость. Четвертая часть солженицынской эпопеи ("Душа и колючая проволока") - величайшее духовное сочинение нашего века: здесь поиск Бога начат с нуля, с той точки, откуда некогда начинал Авраам. Солженицын начинает с нуля и открывает в человеке красную нить веры. Все великие религиозные реформаторы стремились изгнать бесов, восстановить ответственность человека за себя. "На гнилой тюремной соломе я впервые ощутил, как во мне шевельнулось Благо".

Вспомним лагерный разговор Ивана Денисовича и Алешки: " - Ведь вот, Иван Денисыч, душа-то ваша просится Богу молиться. Почему ж вы ей воли не даете, а? <...>

- Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не доходят, или "в жалобе отказать". <...>

- Вот потому, Иван Денисыч, что молились вы мало, плохо, без усердия, вот потому и не сбылось по молитвам вашим. Молитва должна быть неотступна. И если будете веру иметь и скажете этой горе - перейди! -перейдет.

Усмехнулся Шухов <...> ".

Именно здесь я вижу начало с нуля. Прежняя, чересчур утонченная литература закончилась ужасной угрозой моцартовского Командора. Здесь же звенья цепи соединяет человек смиренный, бесконечно далекий от изысканности Серебряного века, продолженной в поэзии Ахматовой. Обратим внимание на роль баптистов, безвестных людей из народа. Алешка - первый подобный образ в советской литературе; позже баптисты появятся в прозе Астафьева и других. Эпилог "Одного дня..." содержит указание на новую точку отсчета. Иван Денисович мимоходом бросает лагерному товарищу:

"- В общем <...> сколько ни молись, а сроку не скинут. Так от звонка до звонка и просидишь.

-А об этом и молиться не надо! -ужаснулся Алешка. -Что тебе воля? На воле твоя последняя вера терниями заглохнет! Ты радуйся, что ты в тюрьме! Здесь тебе есть время о душе подумать! Апостол Павел вот как говорил: "Что вы плачете и сокрушаете сердце мое? Я не только хочу быть узником, но готов умереть за имя Господа Иисуса!"

Шухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или нет".

С помощью скромного посредника - баптиста Алешки - советская литература попыталась озарить светом первоначального христианства время испытаний. "Мир", в котором другой Алеша мечтал исполнить наставления своего старца, -это мир лагерного барака, микрокосм ГУЛАГа.

Продолжение известно. "Матренин двор" рассказывает нам о такой же наивной, почти заглохшей вере простой колхозницы. "Душа и колючая проволока", центральная книга "Архипелага ГУЛАГ", подхватывает Алешину мысль: даже лагерь может очистить душу, святость жива.

Произведения писателей-"деревенщиков" развивают тему, прорастающую из "Матрениного двора". Поэтому я назвал бы их "матрёнистами". Талантливый, но ослепленный навязчивой идеей сатирик Александр Зиновьев высмеял героиню Солженицына в своем "Желтом доме", сделав из нее "Матрену-дуру", крикливую советскую мегеру, начисто лишенную всех душевных сокровищ хозяйки "Матренина двора". Полагаю, он ошибся: многое в современной советской литературе убеждает в том,, что Матрена жива. Произведения Валентина Распутина и Виктора Астафьева открывают нам лик сочувствия и сострадания, который, казалось, исчез навсегда.

Повесть Распутина "Пожар" рассказывает о крахе времени, поработившего людей. Искусственно наложенные цепи рвутся, река времен распадается на несколько рукавов: каждый делает выбор между добром и злом. Рассказчик у Распутина больше всех страдает от собственной нецельности: "Он уже не помнит, ни когда, ни как начался этот разрыв с самим собой".

0

6

Иными словами, русская литература конца 1980-х годов движима жаждой воссоединения. Дрожжи веры, несомненно, делают свое дело в этих трудных поисках примирения.

Наивный и примитивный прометеизм тридцатых годов давно ушел в прошлое. Наряду с духовным поиском в русской литературе снова возникли созерцание, преклонение и примирение.

В "Марте Семнадцатого" (гл. 430) Вера Воротынцева Великим постом идет к вечерне в субботу Крестопоклонной недели; чтение праздничного тропаря поглощает ее целиком: "... внешний мир отодвигался и мельчал. То, что пелось тут, было только малым отрывком величественного псалма, сотрясшего Державина, - только о велелепоте, в какую облекся Господь, и о водах, как пройдут они посреди гор, и это уже была панорама от вершин к ущельям, а сколько еще сверх оставалось во псалме". Возвращение к 103-у псалму, к великой песни хваления, некогда вдохновившей Державина, в тексте Солженицына приобретает особенную яркость: мир Творца не зашатается, не дрогнет...

Это поразительное стремление русской литературы -вновь обрести сыновнее чувство, связующее тварь с Творцом, -должно быть оценено на фоне русского атеизма: ведь и он возник из раздвоенности русской культуры и яростного богоборчества радикальных нигилистов.

"Является ли потребность в раскаянии и исповеди подлинной особенностью человеческой души?"-задают себе вопрос Евгения Гинзбург и ее собеседник Антон ("Крутой маршрут"). В главе "Mea culpa" приведены устрашающие примеры покаяния, конвульсий раскаяния, "которые могут сокрушить человека вернее, чем любые физические страдания". Здесь вспоминается А.С. Хомяков, значительнейшим вкладом которого в русскую культурно-религиозную историю стала идея о "долге покаяния".

Читая книгу Евгении Гинзбург, я часто говорил себе: вот где начало феноменального пробуждения русской религиозности. Она живее здесь, чем у детей Серебряного века, ставших жертвой "ассирийского соблазна", о котором пишет Н.Я. Мандельштам. Уступаю слово Антону, разделившему с Евгенией Гинзбург ужасы лагерей. После изнурительного спора о добре и зле он говорит: "Признай, что ненависть - это не то, в чем ты сильна. Тебе не хватает увлечения... У тебя не получается ненавидеть. Вопрос обмена веществ".

В наши дни Д.С. Лихачев с неослабевающей горячностью пишет об утраченных чертах русского христианина. В "Заметках о русском характере" академик, основываясь на подробнейшем изучении древней, новой и современной России, делает следующий вывод: Россия есть доброта и свобода. Простой, добрый русский человек сторонится зла; ему помогает воля, лежащая в основе русского пространства: он бежит на север, где основывает староверческие скиты, или на юг, где становится казаком. Народная любовь к нищим духом, юродивым во Христе, "бегунам", сектантам-одно из проявлений этой упрямой доброты.

Об этом русском человеке, которого давно считали уничтоженным, пишут поразительные поэты -такие, как Борис Чичибабин. Его стихотворением "Чернигов", в котором говорится о "мире богослуженья" древней славянской земли, я хотел бы закончить свои размышления.

Сейчас уже не из эмиграции, а из самой России до нас доходят горячие призывы к красоте древней, христианской России -утраченной и отыскиваемой вновь красоте святости, крещения. Может быть, святые до сих пор прячутся в глуши лесов, братоубийственные войны трудно забыть и простить, само слово "покаяние", вошедшее в моду после фильма Тенгиза Абуладзе, вероятно, стало банальностью; и все же несомненно одно: красота и святость мира, увиденные глазами русских людей, запечатленные в их душах, передаваемые из поколения в поколение от святого Сергия Радонежского до Алешки-баптиста, снова прокладывают себе путь к сердцам наших современников.

Воробьи умолкли, прочирикав.

А про что? Наверно, про Чернигов,

монастырский, княжий, крепостной.

С этим звездам впору целоваться.

Это воздух древнего славянства.

Это наше детство над Десной.

Нет еще московского Ивана,

и душе заветна и желанна

золотая русская пора.

Он стоит, не зная о Батые,

смотрят ввысь холмы его святые,

золотые реют купола.

Это после будет вор на воре,

а пока живем по вольной воле:

хошь -молись, а хошь -иди в кабак.

Ни опричнин нет, ни канцелярий,

но зато полно господних тварей,

особливо кошек и собак.

От земли веселия и лада

хорошо доплыть до Цареграда

и вкусить от грецкого ума, -

но нигде нет жен милей и кротче,

но хмельны таинственные рощи,

где гудят пчелиные дома.

Так живем в раденьях и забавах.

Шлют в наш Кремль послов своих лукавых

царь индийский да персидский шах.

Пишем во церквах святые лики,

и в Ерусалим идут колики,

и живут подвижники в лесах. <...>

И смотрю с холмов на храмы Божьи,

проклинаю все, что будет позже:

братний спор, монголов и Москву, -

и люблю до головокруженья

лепоту и мир богослуженья

и каштанов вещую листву.

0

7

21 Замечу все же, что киевские судебные чиновники действовали юридически корректно, и Бейлис был оправдан. В деле Дрейфуса французское правосудие выказало куда меньше терпимости.

22 "Смеяться перестанешь раньше, чем наступит заря" (ит.).

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Возрождение духовности в России