Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Ясная прозрачность Леруа-Больё


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Ясная прозрачность Леруа-Больё

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Жорж Нива

V. Pro et contra
Ясная прозрачность Леруа-Больё


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


Анатоль Леруа-Больё родился в городе Лизьё (Нормандия) в 1842 г., в буржуазной католической и либеральной семье. Его отец был членом палаты депутатов; его младший (на год) и любимый брат Пьер-Поль благодаря своим экономическим трудам достиг известности раньше, чем Анатоль. В них он проповедовал экономический либерализм, неустанно сражался с постоянно воскресающим протекционизмом, особенно нападая на Адольфа Тьера. Оба брата сотрудничали в "Revue des Deux Mondes" (первым в журнал попал Поль, с 1869 г. он был членом редакции и печатал статьи брата), оба получили профессорскую степень в парижской свободной школе Политических наук (Анатоль - в 1884 г.), оба стали членами Французской академии (Анатоль - в 1887 г.). В 1860 г. Анатоль, еще не окончивший курса лицеист, собственными глазами увидел события революции в Италии; позже он напишет: "Я вернулся во Францию, переполненный юношеским восторгом, убежденный в том, что итальянцы могли бы создать свободное правительство. Серьезно рассуждающие французы находили это ребячеством Римляне, неаполитанцы-и конституция!" Когда впоследствии Леруа-Больё окажется в России и будет собирать материал о Великих реформах и введении местного самоуправления, он вспомнит о своем итальянском опыте и французской недоверчивости: его основной заботой всегда будет забота о беспристрастности и ясности.

Окончив изучение права, Анатоль Леруа-Больё вступил на поприще политической журналистики. Известность ему принесли статьи, публиковавшиеся в "Revue des Deux Mondes"; именно этот журнал отправив его в несколько поездок по России (первая состоялась в 1872 г. ) - для сбора информации о ходе реформ. Первые статьи Леруа-Больё о России появляются в августе 1873 г.; практически все его произведения печатались сходным образом: сначала в "Revue...", затем отдельным изданием, с толково составленными и очень удобными резюме в начале каждой главы. Публикации Леруа-Больё в знаменитом журнале исчисляются десятками. В 1875 г. он выпускает свой первый отдельный труд - "Реставрация наших памятников истории с точки зрения искусства и расходов". В 1879 г. в свет выходит собрание политических исследований "Император, король, папа, реставрация" (о Наполеоне III, Викторе-Эммануиле, папе Пие IX и испанском короле Альфонсе XII). Незадолго до убийства Александра II террористами-народовольцами, в 1881 г., появляется первый том значительнейшего из написанных Леруа-Больё произведений - "Царская империя и русские" ("L'Empire des Tsars et les Russes"). Этот том посвящен исследуемой стране и ее жителям, описанию географического положения и климатических условий России, населяющих ее народов, "национального характера" и сословной системы; в заключение автор подробно останавливается на крестьянской общине - "мире" (Европа впервые узнала об этом "примитивном коммунизме" из книги барона Гакстгаузена36, предпринявшего в 1843 г. путешествие по России с намерением изучить устройство славянской деревни). Как известно, Гакстгаузен пришел к выводу о том, что "если другие европейские государства по своему возникновению и развитию суть государства феодальные, то Россия - государство патриархальное". Он также прибавлял, что русские "еще не пришли к совершенному пониманию своей национальной жизни". Гакстгаузен оставался верен традиции и рассматривал свою книгу как путевые заметки. Леруа-Больё создавал цельное, обобщающее полотно, в котором личные впечатления заведомо были немногочисленны. За первым томом "Царской империи..." немедленно (1882) последовал второй, касающийся учреждений, политических партий, реформ, системы правосудия и введения земств. Третий том вышел только в 1888 г., и этот факт также заслуживает внимания: здесь речь идет о религии, современном состоянии православия и его истории, о сектах; много внимания уделено расколу, который впервые так подробно освещался на Западе. Сравнение трудов Леруа-Больё и Гакстгаузена, не знавшего русского языка, наглядно демонстрирует, сколь значительные успехи были достигнуты в изучении русской истории и системы правления. Трехтомник Леруа-Больё трижды переиздавался полностью, а в 1898 г. вышел на английском языке в Нью-Йорке.

Леруа-Больё - либерал, но при этом католик, что делает его подход к политическим и религиозным проблемам России необычно открытым. В 1885 г. он выпускает книгу, которая хорошо освещает занимаемую им позицию, - "Либеральные католики, церковь и либерализм". Здесь он излагает историю журнала "L'Avenir" и идей Ламеннэ и Монталамбера, ставит вопрос об отношениях между католицизмом и политической современностью.

Затем появляются книги "Франция, Россия и Европа" (1888), "Революция и либерализм" (1890), "Папство, социализм и демократия" (1892), "Израиль у разных народов" (1893). Все эти труды складываются в тонко прорисованный портрет либерализма - и экономического, и политического, который Леруа-Больё вовсе не был склонен идеализировать, о чем свидетельствует одна из лекций 1885 г., уже посвященная "ошибкам либерализма". Трезво оценивая националистические движения с их тенденцией к развитию и расширению, Леруа-Больё сочувственно следит за усилиями Александра III по установлению всеевропейского мира (стоит напомнить, что этому императору, которого принято считать реакционером, мы обязаны созданием Международного трибунала в Гааге) и за созданием парадоксального франко-русского союза, вслед за которым состоялся триумфальный визит в Париж молодой императорской четы - Николая II и Александры Федоровны (1896). Тогда книгоиздательский дом Ларусс заказал наиболее выдающимся французским специалистам в области России сводный труд, в подготовке которого принимал участие и Анатоль Леруа-Больё. Книга эта называется "Россия в географическом, этнографическом, историческом, административном, экономическом, религиозном, литературном, художественном, научном, живописном и других отношениях"; она являет собой превосходный образец высокого уровня французских исследований той эпохи о России времен царствования Александра III. Думается, во Франции никогда еще не выходило издание, содержавшее столь точную и взвешенную информацию об огромной стране и важнейших вопросах ее истории и развития.

В противовес радикальным и социалистическим течениям Леруа-Больё основывает "Комитет защиты и социального прогресса", первое заседание которого состоялось в Латинском квартале Парижа в январе 1895 г. Он становится президентом комитета, и его речь при вступлении в эту должность называется "Почему мы не социалисты". Здесь развита мысль о том, что социализм и коллективизм, хотим мы того или нет. "есть организованное принуждение", сильнодействующий "растворитель" для народов современной эпохи. В 1896 г. Леруа-Больё забил тревогу по поводу первого случая геноцида армян в Оттоманской империи. Он восстал против циничного молчания европейских правительств и напомнил общественности, что на протяжении долгого времени церкви удавалось защищать армян... И здесь история повторится.

0

2

Разумеется, Леруа-Больё пристально следил за ходом русско-японской войны и первой русской революции. В лекционном курсе в Школе политических наук он часто высказывал свое убеждение в том, что Россия как государство абсолютной монархии не переживет конца XIX столетия; оказалось, что абсолютизм все же перевалил за рубеж веков, но в XX в. просуществовал весьма недолго. Разбирая ограниченную конституцию, дарованную царем, Леруа-Больё находил ее крайне неполной и полагал, что остатки абсолютизма доживают последние дни. В России, говорил он, всеобщее внимание теперь привлекают фантастические идеи, что весьма прискорбно. Он присутствовал при открытии I Государственной Думы в Георгиевском зале Зимнего дворца, затем на первых ее заседаниях в Таврическом дворце. Он своими ушами слышал, как один из крестьянских депутатов сказал, увидев японского посла: "Вот истинный освободитель России, даровавший ей конституцию!" Он видел холодный прием, оказанный депутатами речи Николая II при открытии Думы; по его мнению, начало парламентаризма в России трудно было назвать многообещающим.

Будучи человеком слишком здравым и умеренным для того, чтобы требовать от России парламентской системы на западный манер, Леруа-Больё понимал, что мгновенно перескочить от абсолютизма к либеральному правлению невозможно, однако его беспокоила поспешность и непроработанность манифеста 17 октября 1905 г. Он встречается с новым премьер-министром Столыпиным и высоко оценивает ето энергию, ум и лояльность. Разворачивается аграрная реформа, и Леруа-Больё, внимательный и хорошо осведомленный наблюдатель, спрашивает себя, разумно ли делить крестьянство таким образом, выдержит ли страна напор социальной ненависти, которая не замедлит появиться, и силу революционной пропаганды среди беднейшего крестьянства, лишенного возможности выйти из "мира" и теряющего исконное право на землю.

В коллективном труде "Россия и Европа" (1907) статья Леруа-Больё, свершающая книгу, исполнена надежды. Безусловно, его симпатии скорее на стороне кадетов, но поскольку во II Думе депутаты от этой партии в меньшинстве, это может привести к тому, что их позиция и политика станут более радикальными. Все же он замечает: "Нечто в России показалось мне обнадеживающим. Кажется, многие либералы, большая их часть, ведут себя в самом деле разумно". Леруа-Больё скончался в 1912 г., а годом раньше был убит Столыпин, что не могло не поколебать оптимизма французского ученого. Как раз в это время готовилось третье издание "Царской империи...", что недвусмысленно свидетельствует о популярности этого труда, тщательно выправленного автором для нового издания.

С точки зрения Леруа-Больё, основной чертой национального своеобразия России является сельская община, "мир". Он подробно разбирает, как она функционировала после отмены крепостного права, как шел выкуп крестьянами помещичьих земель. Напомним, что "мир" существовал еще в 1927 г. - наряду с кооперативными хозяйствами (об этом прекрасно написал Пьер Паскаль в небольшом очерке под названием "Моя деревня"37). Леруа-Больё заключает: "В глазах европейцев этот своеобразный земледельческий коммунизм, быть может, - наиболее примечательная черта, весьма неожиданная в современной России. В век теорий и систем -а наш век именно таков -исследование этого феномена дает неоценимые уроки народам, которые взбудоражены своим социальным состоянием и томимы каким-то общим неуютом".

0

3

Старинная система землевладения облегчила переход от рабства к свободе и на какое-то время избавила Россию от потрясений, которые, по мнению Леруа-Больё, были неотвратимы в будущем. В этом пункте французский исследователь испытал несомненное и значительное влияние идей Ю.Ф.Самарина и его единомышленников. Самарин, в свою очередь, был многим обязан Хомякову и его богословским размышлениям о христианстве и свободе. Именно поэтому он горячо приветствовал идеи Ламеннэ и Монталамбера, этих "западных славянофилов", которые отрицали господство холодного разума в политических построениях и считали необходимым придерживаться национальных традиций, даже идя по дороге общественного прогресса и христианского социализма. Леруа-Больё наверняка был поражен этим подчеркнутым Самариным совпадением, во многом определившим всю последующую деятельность самого Самарина - последовательного борца с внезапным введением в России парламентаризма на западный манер, пламенного сторонника местного самоуправления (земств, созданных в 1864г.). Самарин много сделал для осуществления первой из великих реформ - отмены крепостного права. Он горячо поддерживал "национальное решение" социального и политического аспектов освобождения: передать земли издавна существующим сельским общинам. Вместе с Н.А. Милютиным, Я.А. Соловьевым, кн. В.А.Черкасским, П.П.Семеновым он играл значительную роль в деятельности Редакционных комиссий. В 1863-1864 гг. Самарин сопровождал Милютина, посетившего по указанию императора Польшу - с целью подготовить и провести сходные реформы, которые стали совершенно необходимы после польского восстания 1863 г., жестоко подавленного войсками под командованием генерала М.Н.Муравьева ("Вешателя"). Самарин рассматривал это восстание как один из эпизодов "латинского" (католического) крестового похода против России Он признавал существование польской нации, но был убежден, что польское государство погибло под влиянием "полонизма" и агрессивной религиозной политики, подавившей элементы славянского национального самосознания.

По словам Леруа-Больё, в 1880 г. он получил по почте анонимную рукопись, повествовавшую о "судьбе государственных деятелей России", а несколько позже -неопубликованную переписку между Милютиным, князем Черкасским, Самариным и великой княгиней-Еленой Павловной (теткой Александра II, покровительствовавшей реформаторам). Названные лица составляли славянофильский кружок, занимавшийся выработкой программы освобождения и улаживанием польского вопроса после восстания 1863 г. В предисловии к книге, написанной на основе этих документов ("Русский государственный деятель (Николай Милютин) по материалам его неизданной переписки. Россия и Польша в царствование Александра II (1855-1872)" -вышла в 1884 г.), Леруа-Больё пытается отвести от себя неизбежные обвинения в том, что он предает поляков, выступая на стороне сильнейшего. Он упоминает о том, что в 1863 г., будучи молодым человеком, с волнением следил за происходившими в Польше событиями, приводит два написанных им в то время стихотворения в поддержку поляков. "В 1863 и 1864 годах я писал стихи и испытывал чувства; в этой книге я занимаюсь историей и политикой".

Дело в том, что Леруа-Больё, в большей или меньшей степени сочувствовавший делу Милютина, неизбежно должен был столкнуться с известной настороженностью своих будущих читателей. Французское общественное мнение традиционно было ультраполонофильским еще со времен восстания 1831 г. и знаменитой книги Кюстина, на которой сказалось общение автора с его польским приятелем Игнацием Гуровским - а ведь были и многочисленные антирусские эскапады Ж.Мишле. Милютинская политика в Польше, основанная на идеях Самарина (опереться на польское крестьянство и бороться против аристократического "полонизма", сохранившегося со времен дворянской республики), во время его краткого визита схлестнулась с позицией графа Ф.Ф. Берга, наместника Царства Польского. Леруа-Больё показывает, что император прибег к услугам самого "красного" из своих приближенных, чтобы наказать шляхту. Земельные законы 1864 г. должны были удовлетворить требования польских крестьян, оторвать их от аристократов и повстанческого правительства. Леруа-Больё становится на сторону этих законов (хотя и с известными оговорками) и замечает, что куда более бесчеловечные и несправедливые установления вводились в тех странах, откуда раздается критика в адрес России: Англия, например, обобрала ирландских землевладельцев в пользу колонистов, которые к тому же не были местными уроженцами. Немаловажно и то, что сочинение Леруа-Больё внесло значительную лепту в подготовку франко-русского союза. "Поднимая сельское население, одаряя берега Вислы многочисленным классом крестьян-собственников земли, Милютин при помощи низших слоев населения обновил всю польскую нацию". При этом Леруа-Больё справедливо напоминает о том, что жесткая антипольская политика в отношении культуры и образования "работала на подавление польского народа", и поэтому его намеревались "поднять" другими способами... Пафос книги Леруа-Больё-в утверждении: в России есть честные, убежденные, патриотически настроенные и просвещенные государственные деятели; можно не разделять их воззрений, но "наперекор несправедливым предрассудкам Россия не нуждается в чужестранных советах, чтобы идти своей дорогой; она тоже вправе сказать: Fara da se".

0

4

При чтении трудов Леруа-Больё особенно поражает то обстоятельство, что его тонкое и глубокое русофильство защищает Россию от слишком упрощенных взглядов на нее, распространенных на Западе: он опровергает тех, кто стремится навязать ей западные политические схемы, противопоставляет несправедливым действиям России в Польше - английские злоупотребления в Ирландии. Несмотря на недостаток политической свободы, он усматривает в русской жизни больше справедливости.

В работе "Израиль у разных народов" Леруа-Больё касается не менее тонкого вопроса и пишет, как обычно, взвешенно и глубоко. Во Франции нарастают антисемитские настроения, которые вскоре выплеснутся в деле Дрейфуса. Леруа-Больё разбирает доводы антисемитов с занимаемой им позиции француза-христианина. Он полагает, что антисемитизм приходит во Францию из Германии, "постоянно готовой к конфессиональным распрям", и из России, "которая не всегда наилучшим образом относится к католикам, лютеранам и иудеям". Наши общества нездоровы, продолжает он, но источник болезни - не в анонимных зачинщиках беспорядков: "В наши дни говорят, что антисемизм по своей сути примитивен: он не учитывает сложности общественных явлений. Эта неполноценность, которая, казалось бы. должна его погубить, во многом оказывается залогом его популярности в широких слоях населения". В любом случае, пишет Леруа-Больё, его личным лозунгом остаются слова "Caritas et pax"38 -девиз, "вполне приличествующий любому французу".

В 1902 г. Леруа-Больё развил свой взгляд на эту проблему в книге "Доктрины ненависти: Антисемитизм. Антипротестантизм. Антиклерикализм". Это сборник лекций, прочитанных в Практической школе Высших наук; в размышлениях автора учтен опыт дела Дрейфуса разыгравшегося в промежутке между двумя книгами и расколовшего Францию на два лагеря. Леруа-Больё тяжело видеть, как "ужасные дела нетерпимости" превозносятся на разные лады; он обличает "исступленных визионеров" и, называя себя патриотом, отрицает патриотизм, настаивающий на изоляции, закрытости нации.

Последние статьи Леруа-Больё в "Revue des Deux Mondes" вновь посвящены русской теме и являются результатом последних его поездок в Россию. В сентябре 1907 г. появляется статья "Меж двух берегов. Россия перед Третьей Думой"; в ней Леруа-Больё утверждает, что России потребуется не менее пятидесяти лет и двух-трех поколений, чтобы без значительных потрясений перейти от абсолютизма к конституционному правлению. Отдавая должное энергии премьер-министра Столыпина, он пытается определить его шансы на успех в лавировании между фанатиками, берущими верх в обществе, и придворными упрямцами. Леруа-Больё предупреждает об опасности, которой подвергается страна из-за преступного фанатизма "партии русского народа". В двух статьях, опубликованных в апреле 1910 г. и посвященных "новой России и религиозной свободе", он разбирает, как исполняется и к каким следствиям приводит указ о веротерпимости, обнародованный в апреле 1905 г. При этом Леруа-Больё замечает, что власть ведет себя уклончиво и непоследовательно там, где дело касается евреев: предоставляет им политические права (могут избирать депутатов), но по-прежнему не дает гражданских прав в полной мере. Приверженец полной толерантности - в осуществление идеи светского государства и во имя даруемой христианством свободы, Леруа-Больё мог, разумеется, лишь приходить в ужас от еврейских погромов и клеймить их. Он много пишет о смягчении официального отношения к старообрядцам и отмечает парадоксальный факт: раскольники крепнут и развиваются, а официальное православие остается под опекой; поместный собор объявлен, но не созван; идея восстановления патриаршества носится в воздухе, но вместо этого церковные власти прибегают к разнообразным уверткам. Последняя статья Леруа-Больё посвящена Льву Толстому и написана сразу после того, как было получено известие о его смерти. Материал должен был готовить Мельхиор Вогюэ, но он скончался незадолго до этих событий; статья, написанная Леруа-Больё, - глубокое обобщение политического и морального влияния, оказанного яснополянским патриархом на современников.

0

5

Работы Леруа-Больё ценны широтой синтеза и выверенностью информации. Как либерал (скорее скептического склада) он был убежден в силе разума, будучи католиком -не сомневался в том, что христианство должно быть связано со свободой и современностью. Представляется, что мировоззрение, лежащее в основе его творчества, не утратило своего значения и сейчас; некоторые его предчувствия просто поразительны по глубине. "Царская империя и русские", несомненный шедевр Леруа-Больё(прежде всего потому, что автор сумел в объеме всего труда удержаться на высоком уровне), стоит особняком среди массы пристрастных сочинений о России, появлявшихся на Западе и до, и после книги Кюстина. По какому-то особенному стечению обстоятельств российские реформы (важнейший момент!) оказались под наблюдением именно Леруа-Больё.

Главный его талант - умение в нужной пропорции использовать все методологии, известные в его время; беглое владение русским языком - и книжным, и разговорным - заметно отличало его от многих коллег, пытавшихся ставить диагноз" России, не зная при этом ни слова по-русски,-впрочем, и в наши дни не перевелись охотники этим заниматься. Леруа-Больё превосходно разбирался в русской историографии, был знаком с концепциями и работами С.М. Соловьева, Д.И. Иловайского, Н.И.Костомарова, И.Е.Забелина и других ученых; при этом он ставил свои разыскания в связь с трудами А.Шлецера, чьи лекции по русской истории в Геттингене и Петербурге запомнились многим, и Гакстгаузена (в примечаниях Леруа-Больё часто цитирует и поправляет своего предшественника). Он был хорошо осведомлен о новых искусствоведческих исследованиях, о трудах, посвященных происхождению русских былин. В это время и западные (труды Рамбо во Франции и Рэлстона в Англии), и русские ученые питали живейший интерес к этому вопросу (Ф.И.Буслаев, собиратели и, публикаторы фольклора П.Н.Рыбников, А.Ф.Гильфердинг, П.В.Шейн). Леруа-Больё был знаком со многими славянофилами (особенно близко, конечно, с Самариным); он цитирует работы "основоположников" этого течения -А.С.Хомякова, И.В.Киреевского и др. Он регулярно прочитывал статьи И.САксакова в газете "Русь", но при этом тщательно дистанцировался от преувеличенного национализма -как в "аксаковском", так и в "катковском" варианте. Леруа-Больё ознакомился со всеми законодательными актами, имевшими отношение к реформам, со статистическими сводками, отчетами комитетов и комиссий (к примеру, с "Материалами для изучения современного состояния земельной собственности", 1880), исследованиями о состоянии банковского дела -в особенности с теми, что вышли из-под пера кн. А.И. Васильчикова (с ним Леруа-Больё полемизировал на страницах "Revue des Deux Mondes" в 1879 г.). В компендиуме сведений о России не забыта и словесность: Леруа-Больё цитирует "Дневник писателя" Достоевского, стихи Некрасова, повести и романы Тургенева, "Что делать?" Чернышевского (превосходно разбирая псевдорелигиозную экзальтацию этого романа и упоминая о никудышном французском переводе, вышедшем в Милане). Стоит упомянуть и о том, что Леруа-Больё регулярно читал оппозиционную литературу, выходившую за пределами России (прежде всего то, что печаталось в Женеве), в особенности, разумеется, статьи Герцена, но также и многочисленные анонимные брошюры - например любопытное стихотворение "Детоубийство, совершенное русским правительством" (Женева, 1877).

Огромное количество обработанных фактов не подавляет автора: он нигде не щеголяет своей осведомленностью, позволяя ей проявиться лишь в деталях, в примечаниях. Можно сказать, что перед нами образцовое исследовательское изящество: эрудиция автора не подлежит сомнению, но текст не отягощен ею. Так же Леруа-Больё поступал и с многочисленными свидетельствами, собранными в поездках: их можно встретить то в одном, то в другом месте книги, но нигде они не выставлены напоказ. "Царская империя..." -достойный подражания пример взвешенности и выверенности ученого труда.

Опорные вопросы, затрагиваемые в любом посвященном России исследовании общего характера, Леруа-Больё освещает свежо и тонко: влияние природы и климатических условий на русскую историю, соотношение азиатского и европейского в сущности России, призвание варягов, татарское иго... Проблемы русской жизни во второй половине XIX в. (нигилизм, фанатические и максималистские тенденции в обществе) также рассмотрены взвешенно и спокойно. Чтобы составить адекватное представление об этом сложнейшем и обширнейшем вопросе, лучше и сейчас прочитать Леруа-Больё, чем многих современных историков, например Тибора Самуэли. Преимущество Леруа-Больё состоит во владении массой сведений, что позволяет ему сравнивать, как проявляются "радикальные инстинкты" русского народа в политическом нигилизме и в многочисленных "сектах низших сословий". Даже теперь, после выхода в свет многих исследований о реформе земельной собственности в царствование Александра II, мне кажется, что исторические очерки Леруа-Больё о русском дворянстве, о закрепощении крестьян, о разных типах крепостничества в разных географических условиях, о мерах, принятых для того, чтобы освобождение крестьян шло вместе с земельной реформой, о сложном механизме возврата займов, предоставленных крестьянским общинам в переходный период, о функционировании самих этих общин, о характере землевладения, о распределении наделов по-прежнему остаются чрезвычайно содержательными. Об этом интереснейшем комплексе вопросов, которые в немалой степени определяли облик тогдашней России и безусловно оставили след в ее теперешней жизни, Леруа-Больё пишет не только с опорой на русские реалии; он широко использует известные ему факты из истории европейской земельной собственности, в том числе решения, к которым пришли в Пруссии, Бельгии, Франции или Ирландии. Он особенно подчеркивает "магический" характер реформы, явившейся вдруг, из указа, "по манию царя". Не может ли другой взмах волшебной палочки приостановить или дополнить ее -с той же легкостью, с какой вызвал к жизни? Не возникнут ли вместе с ней малообоснованные надежды на другие, столь же мгновенные изменения? Леруа-Больё цитирует ВА.Черкасского, сказавшего Милютину в частной беседе: не произведет ли эта огромная перемена, совершенная волшебной силой самодержавия, переворот в моральных понятиях - о том, "что твое, а что мое"? В этом стоит видеть не размышления консерватора, опечаленного перераспределением земли, а предчувствия политика-наблюдателя, который всегда предпочитал постепенные изменения и ратовал за плавное введение "либерализма". Леруа-Больё - ни в коем случае не защитник самодержавия; он отчетливо понимает "милленаристские" чаяния русских и видит, что неотступная жажда рая на земле отразилась в мужицкой вере в Искупителя, в том, насколько сильно в России революционное мышление, и даже в том, какой грандиозной, почти чудотворной властью еще обладает самодержавие, если ему удалось произвести перемены такого масштаба "сверху". Излагая вопрос о функционировании мира, Леруа-Больё говорит и о славянофильском утопизме, и о согласии ультраправославных славянофилов и новаторов-социалистов в полном неприятии Запада с его буржуазной наукой и политической экономией - короче говоря, он всегда демонстрирует читателю мифологический оборот, который принимают в России общественные споры.

0

6

Говоря о системе правления, Леруа-Больё с большой точностью показывает весь общественный строй, соединяющий архаические черты с удивительной способностью объединять людей старой и новой формации в земских собраниях. Он описывает переход от дворянской службы по выборам к "сборным" земствам, в которых разные сословия были представлены, конечно же, далеко не равным количеством депутатов, и как в этих органах самоуправления люди абсолютно несхожие умели работать вместе, оставляя в стороне дух партий, нежелание слушать друг друга и демагогические предвыборные обещания, от которых страдают западные парламенты - иными словами, без развязывания классовой борьбы. Леруа-Больё выразительно сопоставляет склонность к мирному сосуществованию, с одной стороны, и резкие противоречия, вытекающие из русского "милленаризма", - с другой.

Картина литературной жизни и прессы глубока и в целом очень проницательна: Леруа-Больё характеризует цензурные условия и пытается увидеть, что обусловлено ими, а что -русским стремлением к решению этических вопросов и манерой русской литературы заниматься всеми мало-мальски значимыми проблемами морали и общества. Жанровые различия для русской литературы всегда менее актуальны. Леруа-Больё вникает в механизмы "эзопова языка" и "литературы тенденций", возникших в ответ на цензурные запреты, и передает поразительное "похвальное слово" цензуре, произнесенное одним из его собеседников, которым вполне мог быть цензор А.В.Никитенко (умер в 1877 г.). Он также дает обзор вольных эмигрантских и "потаенных", рукописных периодических изданий. Этот очерк особенно полон, потому что Леруа-Больё пишет об основном следствии этой "духовной диеты", на которой цензура держит общество, - о расцвете интеллигенции, то есть духа оппозиции, склоняющегося к политическому фанатизму; причастность к ней равна посвящению в тайный орден "прогресса". Леруа-Больё выделяет социальные составляющие феномена, который он предпочитает называть "l'intelligence" и выделять в тексте курсивом: это нищие, лишенные корней, болезненно одержимые и особенно "раздраженные умом" люди. Цитируя слова А. де Токвиля о древней Франции, Леруа-Больё напоминает о том, что "именно в тот момент, когда злоупотребления невелики, они становятся наиболее нестерпимыми". Леруа-Больё точно подметил роль женщин (Толстой посвятит этому "женскому жребию" роман "Воскресение") и "пролетариев умственного труда" в этом культе всеобщей "раздраженности". Когда Леруа-Больё работал над своей книгой, разгоралась "война с самодержавием", ведомая горсткой конспираторов, к которым с необыкновенной точностью подходит определение, данное много позже Альбером Камю: "чистейшие фанатики". Приведенные Леруа-Больё разборы "умственного радикализма", "взаимного непонимания народа и террористов" представляются особенно четкими и едва ли не пророческими.

При этом, с его точки зрения, подлинная опасность для будущего России исходит не от терроризма, а от двойной собственности на землю: помещиков (прежних полновластных хозяев) и сельских общин, права которых были закреплены новым законодательством. Подземные толчки будут связаны с новым переделом земли. "Таков русский народ; если у него и есть социалистические инстинкты, он всегда ждет мановения отеческой десницы царя, чтобы заявить о своих претензиях. Он всегда внимает самозванцам, и сегодня, как и в течение трех предшествующих столетий, как и во времена Лжедмитриев и Пугачева, точно так же нужно говорить от имени самодержца или лжеимператора, чтобы суметь поднять народ на восстание". Справедливость этой мысли доказывается тем оборотом, который приняли революционные события в 1917 г. Леруа-Больё очень осторожно, внимательно прислушиваясь к русским голосам, ратующим за "русский путь" к будущему, советует России погрузиться в либеральный Гольфстрим, катящий свои воды из Европы: следует двигаться к огромной политической реформе - отмене самодержавия. И особенно "важно не пропустить времени, когда народ станет достаточно зрелым, чтобы принять участие в управлении страной, но кто в России сможет уловить этот момент?" Леруа-Больё чувствует, что в России начал раскачиваться огромный маятник, неуклонно отсчитывающий время...

Третий том "Царской империи..." появился с опозданием на шесть лет; ему предшествовала серия выборочных публикаций в "Revue des Deux Mondes". Может быть, это лучший из трех томов - в том смысле, что он открывает окно в мир русской цивилизации, которая традиционно оставалась малоизвестной на Западе. В любом случае, Леруа-Больё создал новаторский для своего времени труд, остающийся незаменимым и по сей день: такого цельного представления не получить ни из апологетических речей историков церкви, ни из специальных трудов об отношениях церкви к политике и обществу. Трудно найти книгу, в которой читатель найдет столь полный и справедливый рассказ о византийской традиции, об официальной Церкви и ее функционировании, о староверах, сектах различного происхождения, о религиозной жизни многоконфессиональной России во второй половине XIX в.

Здесь Леруа-Больё вновь демонстрирует нам свою широчайшую начитанность и гибкий синтезирующий ум. После выдержанных вполне в духе Ипполита Тэна рассуждений о религии и климате в России, он почти на этнографический лад описывает "двоеверие" (остатки языческих верований в народной религии) и религиозность просвещенных сословий; затем пытается определить историческое значение таких феноменов, как использование церковнославянского языка в богослужении (учитывая и сетования Н.И.Надеждина по поводу того, что церковнославянский язык замедлил развитие собственно русской литературы, и - с противоположной точки зрения - связь с другими славянскими народами через язык литургии). Рассказ о значительном числе паломничеств опирается на статистические выкладки и последние отчеты "Православного палестинского общества" (приводятся данные о состоянии его финансов). Подробно описано благочестие, церковная иерархия и учреждения, различные славянофильские толкования "русской религии", о которой Хомяков говорил, что она в таинстве исповеди отказывается использовать некий "банк" грехов, как это делается в католичестве. Разумеется, предметом внимательного рассмотрения (в том числе с экономической точки зрения) становятся монастыри, доходы которых, сильно уменьшившиеся в связи с конфискацией (по указу Екатерины II) их земельных владений, снова возросли в XIX в. за счет щедрых пожертвований. Леруа-Больё показывает социальное значение духовенства и сравнивает экономический и социальный статус русского и английского (clergyman) священников, описанный Томасом Маколеем.

0

7

Раскол в наибольшей степени интересует автора. Если истории вопроса в изложении Леруа-Больё и не хватает полноты (он не мог прочитать капитальный труд Пьера Паскаля о протопопе Аввакуме39), то, напротив, современное состояние законодательства, терпимость по отношению к раскольникам, их экономическое значение, демократические взгляды и материальное благосостояние в рамках русского социума показаны замечательно. Религиозное чувство у староверов отличается необычайной страстностью, и Леруа-Больё на многочисленных примерах доказывает его связь с присущей русским эсхатологичностью мышления, упомянутой им выше. Он говорит об экономическом процветании ряда сект в Америке, и это сравнение небезосновательно, потому что между уехавшими за границу и оставшимися в России сектантами начинает устанавливаться связь - благодаря американским миссионерам. Наконец, Леруа-Больё с большой точностью описывает разногласия между самими раскольниками, восстановление иерархии в Белой Кринице (Буковина). Приведены очень полные сведения о протестантах-штундистах, весьма многочисленных в Южной России и Малороссии, о "хлыстах", скопцах, "самосожженцах". Глава об униатах, увы, и до сего дня не утратила актуальности, так как Сталин и официальная православная церковь применяли по отношению к ним опробованную в царское время политику. Леруа-Больё без предвзятости и пристрастия показывает, как и кого церковь подвергает преследованиям. В заключение этой обширной панорамы автор предлагает единственное, с его точки зрения, решение: религиозная свобода на всем пространстве Российской империи, полный отказ от византийского "согласия" между светской и духовной властью, отставка Победоносцева.

Наследие Анатоля Леруа-Больё, как нам кажется, и по сей день не утратило своей добротности. Его труды основаны на подробной и достоверной информации, присущая его стилю энергия вытекает из нескольких существенных убеждений: наступление демократической эпохи, необходимость уважения к традициям в ходе политической и нравственной эволюции, опасность всякого фанатизма, желательное сближение христианства и современной свободы. Ясно, что и сегодня некоторые из этих убеждений встречают упорное сопротивление и остаются прекрасной, но пока недосягаемой целью. Леруа-Больё считал себя отчасти этнографом, то есть пытался размышлять о каждом штрихе цивилизации, который описывал. Бесспорно, в его обширной картине черты компиляции; он прочел массу книг, в том числе такие русские брошюры и статьи, которых в тогдашней Франции наверняка никто больше не читал. На самом деле Леруа-Больё даже не столько исключительный знаток своего предмета (хотя многочисленные предпринятые им поездки оживляют его изложение), сколько великолепный гид: его обобщения соразмерны, он умеет держаться в границах исторического дискурса и не сорваться в чистую социологию, он квалифицированный статистик, когда имеет дело с данными такого рода; если он и не привлекает в качестве источников всю русскую словесность данного периода, то безусловно многое из нее черпает, при этом не завися от переводчиков. Вернее всего будет сказать, что Леруа-Больё удалось запечатлеть на качественном фотоснимке один из моментов русской истории, и поскольку Великие реформы -это эпизод большой важности, он не может не интересовать нас и поныне. Французские слависты делятся на два резко отличных типа: настольная книга одних-"Россия в 1839 году" Кюстина, о которой Джордж Кеннан заметил, что она была несправедлива, когда вышла в свет, но стала правдивой через сто лет; другие предпочитают держать под рукой Леруа-Больё. Я причисляю себя ко вторым. Верные умозаключения приобретаются не рывком, не при помощи игры парадоксами и растравливания личных обид, не злопамятностью (случай Кюстина), но терпением и трудом, основанными на твердых, но снисходительных убеждениях.

Сегодня большой и честный труд, мало устаревший по прошествии столетия, по-прежнему заслуживает быть прочитанным. Не потому ли, что перед Россией снова стоят похожие проблемы обновления и переделки всех структур, что она сталкивается с такими же грозными и куда более, чем самодержавие, мощными препятствиями, что либерализм, который Леруа-Больё считал необходимым для России, еще и не начинал, откровенно говоря, там приживаться.

Мне приятно завершить статью цитатой из эпилога книги "Израиль у разных народов". Рассуждая о еврейской утопии, насчитывающей около трех тысяч лет (он называет ее "вполне христианской"), Леруа-Больё пишет: "Нации подобны стоящим на поле боя войскам, которые располагаются биваком на ночь, ожидая завтрашних испытаний: когда перед нашими глазами сверкнет заря благословенного дня, и народы станут жить по слову Писания: агнец возляжет рядом со львом и козленок будет пастись подле леопарда? Никогда еще Европа не была дальше от этого идеала. Что ж! Для нас же лучше, чтобы эта прекрасная мечта не покидала наших сердец. Библия и Евангелия защищают нас от отчаяния и полной безнадежности. Мы, христиане, свободные от слепой приверженности своему племени и от мыслей о расовой исключительности, прежде всего должны хранить верность этим высоким надеждам на справедливый мир".

Анатоль Леруа-Больё редко позволял себе подобные излияния, однако здесь справедливо видеть указание на еще один источник его интереса к России: где-то за мудростью фактов и обобщений маячит "русский миф" -тысячелетней давности мечта о царстве справедливости. Во времена Леруа-Больё еще не было того, что Жюль Ромен впоследствии назовет "великим светом на Востоке", "рождением нашего общего завтра", но все это, как в зародыше, уже присутствовало в русском "милленаризме", на который христианский либерал, член Французской Академии, основатель "Комитета защиты и социального прогресса" смотрел внимательно, понимающе, может быть, даже с опаской. Безусловно, он не ошибался.

0

8

36 См.: August von Haxthausen. Studien über innern Zustände, das Volksleben und ins resondere die ländlichen Einrichtungen Russlands. Hannover-Berlin, 1847-1852 (3 Bänd.).

37 Pascal Pierre. Mon village//La civilisation paysanne en Russie. Lausanne, 1973.

38 "Милосердие и мир" (лат.).

39 См.: Pascal Pierre. Avvakum et les débuts de Raskol (1938).

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Ясная прозрачность Леруа-Больё