Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Парадоксы "утверждения евразийцев"


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Парадоксы "утверждения евразийцев"

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Жорж Нива

VI. Азиатская сторона России
Парадоксы "утверждения евразийцев"


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


Кажется, пришло время по-новому взглянуть на философское течение, сплотившее в эмиграции часть русской университетской профессуры, - на евразийство. Оставаясь пока сравнительно мало изученным, оно может многое объяснить; и потом - несомненно, близок час, когда Россия в поисках иных, чем большевистские, идеологических и нравственных традиций откроет для себя эту философскую школу.

Один из ее основателей, кн. Н.С.Трубецкой, превосходно сформулировал суть русского национального вопроса: "Кто мы такие?" "Самопознание есть проблема и этики, и логики, она одна является действительно универсальной - и для личностей, и для народов". Восходящее к немецкому романтизму уподобление индивидуума нации очень значимо для философии славянофилов; новизна концепции "евразийцев" состоит в том, что из суммы предложений "познай самого себя" и "будь самим собой" вытекает, вопреки всей славянофильской традиции XIX в., что в России куда меньше "славянского", чем "азиатского" - или, скорее, "туранского". Блистательная когорта лингвистов, географов, историков и этнологов принялась обосновывать эту теорию. Из Софийского университета движение евразийцев переместилось в Прагу, затем - в Париж, то есть прошло через все основные центры русской университетской эмиграции53.

""Славянский характер" и "славянская психея", -писал Трубецкой,- суть мифы". У всякого славянского народа есть собственный душевный тип, и по национальному характеру поляк так же мало напоминает болгарина, как шведа или грека. Общего всем славянам физического, антропологического типа также не существует. Каждый славянский народ развивал свою собственную, отдельную культуру, и культурные взаимовлияния славян не сильнее, чем воздействие на них немцев, итальянцев, турков или греков. Славян соединяет только язык54.

Эта концепция подкреплялась доводами науки. Трубецкой приводит несколько разноплановых аргументов. Сначала лингвистические. Опорные понятия духовной жизни и окружающего мира, относящиеся к наиболее архаическому пласту русской лексики, заимствованы из персидского языка, а технические термины - из романских и германских языков. Так, санскритское "дети", усвоенное латынью как "deus" (Бог; ср. французское "dieu", итальянское "dio", испанское "dios"), в русском языке приобрело пренебрежительный оттенок. Именно он различим в слове "Див" ("Слово о полку Игореве"), обозначавшем злобное существо и пришедшем в русский язык через персидский после зороастрийской реформы (в древнеперсидском языке этот корень имеет отрицательные коннотации - отсюда Асмодей). Итак, лексема с корнем "div" или "dev" может называть только демона; слово "бог" и в русском, и в древнеперсидском языках производно от корня "baga" (богатый): "Надо думать, что предки славян так или иначе принимали участие в той эволюции религиозных понятий, которая у их восточных соседей, праиранцев, в конце концов привела к реформе Заратустры". Далее Трубецкой доказывает свою гипотезу на примере глагола "верить", который он сближает с авестийским (язык священных книг зороастрийцев) "varayaiti", "выбирать". Иначе говоря, первые славяне понимали акт веры так же, как зороастрийцы, - как момент выбора между двумя неразрывно соединенными и противопоставленными началами: добром и злом, Ариманом и Ормуздом...

0

2

Н.С.Трубецкой вовсе не был блистательным фантазером, как, например, А.Ф.Вельтман - прозаик, автор многочисленных работ по истории, этнографии, фольклору. Трубецкой - крупнейший русский ученый-лингвист, отец фонологии, один из основателей Пражского лингвистического кружка (сам он получил кафедру и преподавал в Вене). При этом его вклад в евразийство до недавнего времени оставался практически не изученным. Так, из-за цензурных ограничений в сборник Трубецкого "Избранные труды по филологии" (М., 1987) составители (Т.В.Гамкрелидзе, В.В.Иванов, Н.И.Толстой) не смогли не только включить ни одной "евразийской" работы, но даже указать (в примечаниях, вступительной статье, библиографии) на принадлежность автора к евразийству. Лишь послесловие содержит упоминание о незавершенной и неизданной "трилогии" Трубецкого (1909-1910): первая часть ее называлась "Об эгоцентризме" и была посвящена Копернику, вторая -"Об истинном и ложном национализме" (здесь речь шла о Сократе), героем третьей части -"О русском элементе" - был Пугачев...

В биографических примечаниях Р.О. Якобсона к французскому изданию "Основ фонологии" Трубецкого об евразийстве также не упомянуто, статьи этого периода в библиографию не включены, хотя Якобсон, разумеется, знал об их существовании, ибо сам сражался в рядах "евразийцев". Правда, в 1984 г. книга Трубецкого "Европа и человечество" вышла на итальянском языке, и к этому изданию Якобсон по просьбе Витторио Страды написал предисловие, в котором вспоминал о роли своего коллеги в становлении и развитии евразийства55.

Свою научную деятельность Трубецкой начал с нетривиальной постановки вопроса о национальной самобытности. В возрасте двадцати лет он стал работать над "Оправданием национализма", обширным сочинением в трех частях, из которых была закончена лишь первая - упомянутая выше работа "Европа и человечество". Здесь Трубецкой, в частности, выдвинул новое понятие "лингвистический ареал", в котором языки разного происхождения включены в эволюцию, ведущую к некоей общей цели.

Р.О. Якобсон, также известнейший "евразиец", развил научное предвидение Трубецкого о русско-азиатском лингвистическом родстве в книге "К характеристике евразийского языкового союза" (1931). Понятие "языковый союз", сформулированное Трубецким в статье "О туранском элементе в русской культуре"56, сближает языки различного происхождения по их развитию в едином направлении: при этом важно не историческое родство, а географическое соседство, смежность. Для "евразийского ареала", включающего русскую ветвь славянских языков, восточные финно-угорские(языки вотяков, коми, зырян и других народов), кавказские и тюркские языки, характерно отсутствие тона (монотония, противопоставленная политонии), разделение согласных по признаку твердости-мягкости. Еще в XVIII в. Тредиаковский замечал, что нерусское ухо не воспринимает этой оппозиции согласных. А она меж тем существует или развивается во всех языках огромной евразийской равнины. Из всех романо-германских языков только восточная ветвь, а именно румынский язык, включает эту оппозицию в свою фонологическую систему, тогда как венгерский язык, западная ветвь финно-угорской группы, ее утратил...

Чтобы наглядно продемонстрировать эту систему оппозиций, Якобсон обратился к своему любимому поэту, Велимиру Хлебникову, который необыкновенно тонко чувствовал и использовал основные фонетические корреляции русского языка. С точки зрения фонологии, новой науки, изобретенной Трубецким и Якобсоном, Евразия -огромный материк-остров, окруженный ареалами политонии, не знающими палатальных согласных (за исключением крайнего западного языка-ирландского). Из этого фонологического родства вытекает польза, которую может принести распространение кириллицы: только в ней удобно отражены эти звуковые оппозиции, и всем небольшим неславянским языкам прямой резон ввести эту азбуку. Якобсон указывает, что белорусский язык в период насильственного "олатинивания" требовал на письме на 7,5% больше места, чем при использовании кириллицы. Итак, ученые-"евразийцы" научно обосновали распространение кириллического алфавита на нерусские языки евразийского ареала, то есть расширение Российской империи, и следует признать, что здесь Сталин оказался их учеником.

0

3

В "Диалогах"57 с Кристиной Поморской Якобсон вспоминает о "евразийском" периоде своей научной деятельности. "В течение тридцатых годов, -говорит он,-я опубликовал исследования, в которых обосновывалось существование обширного союза евразийских языков, включавших русский и другие языки Восточной Европы, а также большую часть уральских и алтайских языков. Все они включают фонологическую противопоставленность согласных по наличию/ отсутствию палатализации". Якобсон вспоминает враждебность, с которой были встречены его теории, и приводит слова Жозефа де Местра, которыми он завершил одну из своих книг: "Не будем же никогда говорить о случайном..." В самом деле, открытия Трубецкого и Якобсона были итогом научного поиска, однако нельзя забывать и об их "евразийском" контексте; союз языков по тембральной оппозиции - не что иное, как российская империя, огромная Евразия, четко отделенная от лингвистического массива Западной Европы и эволюционировавшая под влиянием русского языка, который некогда был тесно связан с иранским Востоком, - такая связь никогда не была известна Западу... Кроме того, в "Диалогах" Якобсон мало говорит о собственном "евразийстве", зато всячески подчеркивает значение географических трудов "евразийца" П.Н.Савицкого, "предвосхитивших структурную географию".

Трубецкой рассматривает еще одно соприкосновение России с Востоком: на смену зороастрийской Персии пришла Византия. Со времен Чаадаева заимствование Россией христианства из Византии многими признавалось пагубным; этим определялся и тон описаний самой России. Здесь Трубецкой также идет вразрез с традицией. Как и в случае с персидским влиянием, необходимо различать "душу" и "тело". Тело России тяготеет к германо-романскому Западу, а душа расцветает в восточном - именно византийском - контексте, в "симфонии", согласии всех типов человеческой деятельности: политической, религиозной, повседневной. "У восточных славян культурные ориентации носили гораздо менее определенный характер. Не соприкасаясь непосредственно ни с одним из очагов индоевропейской культуры, они могли свободно выбирать между романо-германским "Западом" и Византией, знакомясь с тем и другим главным образом через славянское наследство. Выбор был сделан в пользу Византии и поначалу дал очень хорошие результаты. На русской почве византийская культура развивалась и украшалась. Все получаемое из Византии усваивалось органически и служило образцом для творчества, приспособлявшего все эти элементы к требованиям национальной психики.

Это относится особенно к области духовной культуры, к искусству и религиозной жизни. Наоборот, все получаемое с "Запада" - органически не усваивалось, не вдохновляло национального творчества. Западные товары привозились, покупались, но не воспроизводились. Мастера выписывались, но не с тем, чтобы учить русских людей, а с тем, чтобы выполнять заказы".

В системе доводов Трубецкого мы обнаруживаем как раз то, что предчувствовали великие русские националисты прошлого столетия: с их точки зрения, западное влияние было для России прокрустовым ложем, ибо русским свойственно глобальное, слитное восприятие окружающего мира, импровизация в рамках определенных форм; один из примеров -русская пляска, в которой участвует все тело, а не только ноги, как на Западе. Русский танец асимметричен (в отличие от европейского, где двигаются пары дам и кавалеров, выстроенные по определенным правилам), в нем допустима и необходима импровизация, известная только в Испании и легко объяснимая там арабским влиянием... Трубецкой Особенно отмечает и превозносит русскую удаль: ""Удаль", ценимая русским народом в его героях, есть добродетель чисто степная, понятная тюркам, но непонятная ни романо-германцам, ни славянам"".

Здесь на ум приходят едва ли не самые яркие "национальные" сцены у Льва Толстого: русская пляска Наташи Ростовой и джигитовка - дерзкие вылазки казаков, их соперничество с кавказцами. "Где, как, когда всосала она в себя из того русского воздуха, которым она дышала, - эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, - этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de ch?le давно должны были вытеснить?" ("Война и мир", т. 2, ч. 4, гл.VII). Что ж, ответ ясен: ведь Наташа - "евразийка", "туранизированная" русская...

0

4

Трубецкой иллюстрирует идею "туранизации" примером Пугачева, надежнейшими союзниками которого были башкиры; он показывает, что состоящая из пяти тонов гамма имеет евразийское происхождение, что татары легко принимали православие, и, конечно, что Московская Русь, а вовсе не Киевская - естественное продолжение империи татаро-монголов. Эта основополагающая идея историков-"евразийцев" перешла в американскую историографию благодаря Г.В.Вернадскому, эмигрировавшему в Америку и ставшему профессором Йельского университета. Трубецкой завершает свои рассуждения дерзкими, провоцирующими словами: "Московская государственность была плодом татарского ига". Никогда еще классические представления о путях и предназначении России не опрокидывались так вызывающе. Напомним: Карамзин утверждал, что самая природа русских в его время еще носила низкий отпечаток, наложенный монгольским варварством. Шанталь Лемерсье-Келькеже продемонстрировала, что Карл Маркс в своих суждениях подхватывал, огрубляя, идеи Карамзина: "Кровавая грязь монгольского ига была не только нестерпимо тяжела - она иссушила душу народа, ставшего ее жертвой"58.

"Евразийское" переворачивание исторических перспектив действует и в книге "Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока", выпущенной Н.Е.Трубецким под загадочными инициалами И.Р. (Г.В.Вернадский расшифровывает их как "нИколай тРубецкой"). С первой страницы этого труда мы оказываемся в гуще теории: "Господствовавший прежде в исторических учебниках взгляд, по которому основа русского государства была заложена в так называемой "Киевской Руси", вряд ли может быть признан правильным. То государство, или та группа мелких, более или менее самостоятельных княжеств, которых объединяют под именем Киевской Руси, совершенно не совпадает с тем русским государством, которое мы в настоящее время считаем своим отечеством".

Согласно Трубецкому, ошибка классического взгляда состоит в том, что Россия, сбросив "татарское иго" якобы закрыла скобку, перевернула страницу своей истории. На самом же деле все наоборот: имело место слияние Орды и Руси; при Иване III Русь перестала платить дань, а при Иване IV смешалась с Ордой. Россия времен Ивана Грозного - это русифицированная и византинизированная Орда. Изложим доказательства этого тезиса.

Древняя Русь -система рек, водяной путь "из варяг в греки"; в ее интересах было иметь выход к Константинополю. Московская Русь, наследница Орды, есть евразийская империя, в основе которой лежит гигантская система четырех параллельных географических полос, протянувшихся от Тихого океана до Дуная: это тундра, лес, степь и горы. В этой обширной континентальной западно-восточной системе властвует тот, кому принадлежит степь. Чингисхан был первым объединителем этого пространства. Его империя опиралась на аристократию кочевников. Высшие ценности (преданность, верность, твердость характера), признаваемые великим императором, скрепляли его государство подобно цементу. Но ведь на них держится и "русский характер"!

Представитель оседлого народа -раб в силу естественной склонности, кочевник - аристократ по той же самой причине. Чингисхан почитал врага, оказавшего смелое сопротивление, и расправлялся с тем, кто перебежал к нему, предав своих. В такой системе ценностей (ее унаследовала Россия) нет разницы между религией и повседневностью, или, если прибегнуть к новейшим терминам, -между общественным и частным. Да, империя Чингисхана пала, поскольку исповедовавшийся им шаманизм не мог привлечь приверженцев монотеистических религий, но потребность в личной вере, какой бы она ни была (Трубецкой высоко оценивает политику веротерпимости, проводившуюся Чингисханом), слиянность духовной и обыденной жизни, лежавшие в основании великой евразийской империи, были унаследованы империей руссо-евразийской, когда "московский улус" оказался во главе Орды...

0

5

В империи Чингисхана не было притягательной религиозной модели, и московские князья заимствовали из Византии мертвую модель церковного государства, к тому времени уже мертвую. В результате ее пересадки на почву евразийской империи получилась империя русская. Многочисленные факты ненасильственного крещения татар, значительная поддержка, оказанная ими новой монархии, говорят о том, что эта модель удачно подошла к психологическому типу, сложившемуся во времена великого евразийского императора.

Поразительно, как в небольшой книге Трубецкой сумел по-новому использовать и переориентировать основные постулаты славянофильской мысли. К примеру, он показывает, что на смену аристократическим нравам империи кочевников пришло "бытовое исповедничество", русский ритуализм. Иначе говоря, быть русским -значит жить глобально, цельно, не отрывая временное от вечного, телесное от духовного, не преклоняясь перед политикой, как это делают европейцы, но культивируя самосовершенствование, постоянно сражаясь с неправдой. "Власть царя подпиралась бытовым исповедничеством нации". Иностранец в понимании русского -это не "поганый" язычник, не человек нерусской крови, а тот, кто отказывается входить в глобальный мир "русского бытового исповедничества"... В этом нет ни ксенофобии, ни шовинизма. Русский национализм не имеет ничего общего с нетерпимостью Европы, разделенной на "нации", завистливые и убежденные в собственном превосходстве...

Только после решительного перелома, осуществленного Петром I, который изо всех сил стремился к власти в западном ее понимании, Россия становится нетерпимой, шовинистической, милитаристской. С подсказки иностранцев она ставит перед собой дипломатические задачи, совершенно посторонние для евразийской империи, -например завоевание Константинополя и проливов (европейские державы были заинтересованы в перманентном конфликте России и Османской Порты, защищавшем их от обеих стран). Новую, европеизированную Россию сотряс сильнейший общественный раскол, и в конечном итоге ни один русский не чувствовал себя комфортно, разъясняет Трубецкой, прибегая к формулировкам в стиле Гоголя и Чаадаева одновременно: "Так или иначе, в России эпохи европеизации никто не чувствовал себя совсем "в своем доме": одни жили как бы под иноземным игом, другие -как бы в завоеванной ими стране или в колонии". Политика петербургской империи была "антинациональна".

"Изуродование русского человека привело к изуродованию самой России". Русский человек возник во времена "татарского ига", которое было вовсе не игом, а выработкой особого типа (святой, подвижник), во многом опиравшегося на ценимые Чингисханом добродетели и привитого к православию. Татарские мурзы обрусели - и наоборот, русские "туранизировались". Начатая Петром I яростная европеизация страны постепенно приводит к вытеснению этого типа другим: нетерпимым, агрессивным, хищным - иностранцем у себя на родине. Более того, такой псевдорусский человек может носить маску и, притворяясь, проповедовать чуждые ему ценности; лицемерие еще сильнее искажает его облик.

Касаясь вопроса о том, в какой мере властью большевиков унаследованы обе составляющие Российской империи, Трубецкой пишет (обобщая и пренебрегая некоторыми нюансами), что новый режим продолжил европеизацию России и повернулся спиной к подлинной, евразийской природе страны. Поэтому нисколько не удивительно, что выходцы из прибалтийских губернии, как и во времена Петра, - лучшие слуги власти. Объяснимо и то, что европейские путешественники возвращаются из России, убежденные: коммунизм не достиг там расцвета исключительно из-за "русской дикости". Читатель Солженицына распознает в этих доводах Трубецкого традиционный упрек власти коммунистов: зачем попусту растрачивать энергию и средства русских на пропаганду в дальних странах, которые ничего общего не имеют с настоящей Россией. "Ошибка послепетровской антинациональной монархии заключалась в том, что, видя единственную опасность в военной и экономической мощи отдельных европейских держав и желая противопоставить этой опасности соравную ей военную и экономическую мощь русскую, она позаимствовала и стала прививать в России чуждый России дух европейского милитаризма, государственного империализма и лженационализма (шовинистического тщеславия). Но ошибкой послереволюционной власти явилось то, что, усматривая единственную опасность в буржуазно-капиталистическом строе, она для преодоления этой опасности стала прививать в России столь же чуждое России и столь же европейское по своему духу мировоззрение экономического материализма и стремиться осуществить в России совершенно чуждые России и созданные европейскими теоретиками идеалы общежития". Легко заметить, что к антисоветским убеждениям Трубецкой приходит в результате "евразийского" анализа.

0

6

"Наследие Чингисхана", по всей видимости, самый блестящий из "евразийских" манифестов; в нем изложены основополагающие и наиболее дерзкие из идей, выработанных историками и этнографами "евразийской" плеяды. К тому же, в нем очевидны переклички с прошлым - философией славянофилов и будущим - концепциями Солженицына. Вполне возможно, что Солженицын в свое время прочел эту небольшую книгу - настолько поразительно сходство положений и доводов.

Однако суть выкладок Трубецкого глубоко своеобразна: его Россия - ни "варягославянская", как у классических славянофилов, ни европейская, но "руссо-туранская". Восхищенное отношение ученого к Чингисхану ставит Россию действительно вне Европы, дает ей такой извод христианства, который не испытывает потребности в сближении с другими. "Монгололюбие" Трубецкого поразительно и чрезмерно: вероятно, лингвист в нем делился откровениями с историком. Книга-памфлет, "Наследие Чингисхана" очерчивает особое ответвление русского национального самосознания: сильно укорененное в славянофильстве, оно при этом смело отворачивается от славян, виновных в "латинском предательстве".

* * *

Сборник "Россия и латинство" (Берлин, 1923) ставил очередную проблему. В нем затронут целый ряд исторических, богословских и философских аспектов, не имеющих прямого отношения к нашей теме; нас же интересует общая окраска-дух разделения, превознесения православия над "латинством". Первое "наднационально", второе "интернационально", пишет философ Иван Ильин, будущий мэтр русского антибольшевистского национализма. Богословы, филологи, историки, статьи которых вошли в этот сборник, эмигрировали на Запад, что не мешает им единодушно ополчаться против так называемого западного превосходства. "И знаменательно, - пишет Ильин, - что именно русский национальный гений с его сверхнациональной душой воспринял полноту таинства пресуществления, в то время как межнациональное (интернациональное), но не преодолевшее нации латинство, повинуясь инстинкту самосохранения, должно упорствовать в своей односторонности, объявляя войну тому, до чего оно не только не может дорасти, но и в чем оно, европейски самодовольное, не чувствует потребности".

О чем здесь речь? Снова - о соборности, о способности православия претворить целый мир в церковь, о его свободе от пагубного "латинского" деления на светское и религиозное. По мнению авторов сборника, даже неопределенность, смятение и потрясения в России - лучший способ глобального превращения мира в церковь (эта точка зрения была оспорена многими философами, в том числе Владимиром Вейдле в работе "Задача России"59). А.В.Карташов, будущий историк русской церкви, провозглашает: "Когда падут стены коммунистической тюрьмы и освобожденная Россия начнет свое восстановление, русская Церковь, в мученическом опыте познавшая всю силу злобы антихристова гонения, властно и правильно поставит пред христианским миром проблему христианского единения".

0

7

Вопрос о христианской Евразии особенно притягивал "евразийцев". Можно ли увязать в единое целое "ритмы Евразии", возвращение к великому евразийскому движению времен Чингисхана и некое глобальное "оправославливание" мира, как это делают многие видные представители движения? С этой точки зрения весьма интересны их полемические выступления. В 1926 г. в Харбине вышло пространное "историософическое" сочинение журналиста Всеволода Иванова (не путать с тёзкой и однофамильцем -известным советским писателем). Этот труд ("Мы. Культурно-исторические основы русской государственности") представлял еще более радикальную, чем "евразийская", точку зрения. Логическое ядро этой концепции следующее: Россия должна быть "азиатской", а не "евразийской" страной; Петру I достались в наследство от Чингисхана империя и железная воля - к несчастью, он ввел европейские товары в азиатский обиход... Полемика с "азиатом" Ивановым занимает несколько выпусков "Евразийской хроники"60. В журнале помещалась хроника конференций, семинаров и дискуссий, устраивавшихся "евразийцами", освещался ход полемики на объявленную тему, причем слово часто предоставлялось и оппонентам "евразийцев". Этот поистине бесценный источник позволяет восстановить многие детали интеллектуальной и политической жизни эмиграции 1920-х годов. Иванов грезил о настоящем "паназиатизме", который охватывал бы Китай, Маньчжурию, Японию... "Восток -вот истинный Вождь, и потому мы, русские, с нашим белым царем, - люди Востока". Для азиатов русский царь - это белый хан (и так же Петр I именовал китайского императора). "К какому из двух очагов культуры мы принадлежим? к какому тяготеем? К Азии! Там и только там, в бескрайних пространствах пустынь, степей, изумрудных гор, волшебных городов, повседневного, определенного и размеренного быта, бьющей через край мудрости и любви, там, где духовное напряжение буддистских порывов гармонически разрешается в союзе с практическим духом конфуцианства, -там только мы ощущаем дыхание того, что всегда притягивало нас: огромного естественного богатства самой жизни <...> В Азии -мы дома, вот что должно быть нами осознано, а отсюда, из этой короткой фразы, встают перспективы для нашего обращения лицом к Тихому океану, что произойдет в течение ближайшего столетия, когда за Уралом развернется новая наша огромная цивилизация, удесятерив этим "окном в Азию" дело царя Петра".

Книга Иванова, куда более поверхностная (зато объемистая), чем брошюра И. Р., в искаженном, преувеличенном виде представила "евразийцам" отражение их собственных теорий. Идеи Иванова были опасны возможным умалением православия: оно могло превратиться в одну из многих религий Востока, как это было во времена Чингисхана. "Евразийцы" принялись исправлять воззрения Иванова, в целом одобряя этот долетевший "с обратной стороны Земли" отклик - в нем можно было разглядеть подтверждение их концепций. Отвечая Иванову в пятом выпуске "Евразийской хроники", М.Волгин утверждал: "Нет. <...> Россия не прохладная комната для западных или азиатских культуртрегеров. Россия имеет не только данные, она имеет свою подлинную, своеобразную, мощную, православную культуру духа, достаточно уже представленную в наследстве отцов и гениях нашей державы. Православие - как вера отцов, Православие - как подлинная философия, этика -дает прочный фундамент для доброго общежития Евразийских народов".

Как преодолеть парадоксальность теории, которая называет себя паназиатской и панправославной одновременно? "Евразийцы" не испытывали недостатка в словах: они любили, к примеру, ссылаться на "культурное полиединство". П.Н. Малевский-Малевич для разрешения этого противоречия опирался на "скифизм" Достоевского: последние статьи из "Дневника писателя" (об "азиатском" будущем православной России) становились краеугольным камнем для нового видения русского будущего (они были также восприняты Солженицыным и отразились в "Письме вождям").

0

8

Еще одним собеседником "евразийцев" был историк Николай Устрялов, идеолог "национал-большевизма". Его статьи приходили в Европу тоже "от антиподов", из Харбина. По многим пунктам Устрялов близок к идеям "евразийцев", но основной тезис у него иной: в большевистской России независимо от воли большевиков нарождается новый русский национализм, а сами большевики оказываются не столько коммунистами, сколько его проводниками.

И.А.Ильин, "националистичнейший" из "евразийцев", взялся отвечать Устрялову. Уже в 4-м номере "Евразийской хроники" он попытался определить отношения между "евразийской" мыслью и наследием славянофилов. Исходя из старого романтического дуализма, заимствованного из немецкой философии и разводящего "органическое" и "критическое", Ильин сравнивает "евразийство" со славянофильством и отвергает "теократическую" тенденцию, характерную, по его мнению, для славянофилов и Владимира Соловьева, их эпигона. Согласно Ильину, "евразийцы" приветствуют крепкую государственность и воздерживаются от идеализации права, которая ослабила Запад. Устрялов говорил о "национализации Октября" - иными словами, считал, что коммунистическая, интернациональная Россия постепенно движется к национализму. Это не столь далекое от истины суждение поддержал Николай Татищев в 6-м номере "Евразийской хроники".

Однако Ильин и другие мэтры движения (Савицкий, Карсавин, Сувчинский) видели в "евразийстве" скорее органическую замену большевистского коммунизма. Чтобы точнее очертить свои политические тяготения, которые сегодня кажутся на удивление расплывчатыми, "евразийцы" полемизировали с самыми разными противниками - и с П.Н. Милюковым, и с Устряловым (последнего, в свою очередь, высмеивал Бухарин). Стоит напомнить, что 1925-1926 гг. -время неуверенности, неопределенности: победит ли опозиция? Насколько радикален раскол в стане большевиков? Предположение о том, что Сталин может просто уничтожить оппозицию, в "Евразийской хронике" названо гротескным...

1926-й -год смуты par excellence: секретное путешествие В.В. Шульгина в Россию дает пищу безумнейшим надеждам и мечтам. Аннотация на обложке французского перевода книги Шульгина61 гласила: "Сенсация! Знаменитый белый офицер, которого большевики называют "умнейшим из своих врагов", рассказывает, что сейчас происходит в России". Сам Шульгин резюмировал свои впечатления так: "Когда я уезжал оттуда, у меня уже не было России... По возвращении я обрел ее!"

Савицкий разработал экономическую теория "патронократии", сильной экономической власти: в роли "патронов", попечителей могут выступать и частные лица, и государственные деятели - лишь бы они были настоящими "патронами", движимыми не одним голым "экономическим эгоизмом". В эмигрантской дискуссии о "посткоммунизме", начало которой пришлось как раз на эти "смутные" годы, "евразийцы" колебались в вопросе о "денационализации" промышленности, о формальных свободах, во многих других.

0

9

На самом деле, центром "евразийских" размышлений является власть, сильная форма "евразийской монархии". Сильный коммунизм лучше тоскливого бессилия власти до 1917 г.: лучше синица в руках, чем журавль в небе... "Евразийская" мысль часто отливается в афоризмы и пословицы, так или иначе варьирующие эту тему. Петр Сувчинский черным по белому написал в 1927 г.: России нужно новое самодержавие! В это самое время близкое к "евразийству" движение "младороссов" сделало идею сильной власти руководством к действию, а Л.П.Карсавин в "Евразийской хронике" приветствовал их намерения. В конце концов, разве вся Европа не начала в те годы неотступно тосковать по "сильной власти", способной противостоять нравственному и политическому разложению-следствиям кровавой бойни 1914-1918 гг., разыгравшимся во всю силу с наступлением "великой депрессии" 1929 г.? Размышляя о "России-Евразии", "евразийцы" говорят о "толще" народа и называют себя не демократами, а "демотиками" (термин правоведа Н.Алексеева, вставшего под знамена движения в 1926 г.). Здесь умозаключения "евразийцев" также были ошибочны - но заблуждались не они одни. "Массы русского народа несомненно и бесповоротно воскресли к политической и социальной жизни", - писал в 1927 г. П.Сувчинский. "Толща" народа должна выразить себя не по математическим законам западной жизни, не в отношении к настоящему моменту -она должна объять прошлое и грядущее; о способе этого самовыражения можно только гадать, ибо кому же дано провидеть будущее "народной толщи"?

* * *

С точки зрения самих "евразийцев", их движение -не политическая партия, не научная школа, но восточный "религиозный орден" наподобие Общества Иисусова или братства вольных каменщиков на Западе. Своими предшественниками на Востоке "евразийцы" считали одних "заволжских старцев", неприязненно относясь к чертам литератора и философа, которыми Достоевский наделил старца Зосиму. Как ни странно, само "евразийство" воспринимает себя как религиозное движение, находящееся на обочине православия и русского культуро-центризма. Этому братству или религиозному ордену пока нет доступа в советскую метрополию, но члены его надеются вскоре туда проникнуть; их упования основываются на рассказах беженцев из Союза, печатавшихся в "Евразийской хронике" под заглавиями вроде "рассказ советского евразийского студента". В эмиграции "евразийское" движение сталкивается с неприкрытой враждебностью -и делает ее своей питательной средой: злобствование старых русских интеллигентов, мышление которых основывается на дряхлом "абстрактном западничестве", служит лишним доказательством глубинной правоты "евразийцев".

Примкнувшие к движению литераторы и историки -фигуры крайне неоднозначные, никто из них не поддается строгой классификации. Г.В.Вернадский в "Начертании русской истории" (1927) научно обосновал теорию о перетекании властных полномочий от монгольской монархии к московским царям62. Литературная версия "евразийства" - поэзия Марины Цветаевой и в целом журнал "Версты", издававшийся ее мужем С.Я.Эфроном и наиболее близкий к "евразийству" (здесь печатались А.М. Ремизов, Артем Веселый, кн. Д.С.Святополк-Мирский). Принцип "Верст"-исступление: русского, "евразийского", а не европейского образца. В журнале печатались произведения (в том числе и полученные из СССР), в которых культивировалась поэтика безумия, несоразмерности: анархистская необузданность Веселого, мазохистская -Андрея Белого ("Версты" поместили отрывок из "Москвы под ударом" -второй части романа "Москва"); исступленность Марины Цветаевой, Розанова (воспетая Ремизовым в "непричесанной", нельстивой статье "Воистину", посвященной памяти философа), протопопа Аввакума, дух которого Трубецкой потревожил в первом же номере журнала (главы "Жития", посвященные Даурии, могут быть интерпретированы как "евразийские" тексты). Лев Шестов, член редакционной коллегии "Верст", напечатал в журнала за 1926 г. что-то вроде философского манифеста движения - статью "Неистовые речи (по поводу экстазов Плотина)", в которой было рассмотрено восстание Плотина против логоса, показана его близость к желчным выпадам Эпиктета. Артур Лурье и Стравинский воплощали те же самые идеи в музыке, канонизировали "низкие, простейшие, скифские музыкальные жанры". В том же номере журнала Н.С. Трубецкой помещает литературный анализ "Хожения за три моря" Афанасия Никитина - знаменитейшего из "евразийских" текстов древнерусской литературы. "Замечательно, -пишет Трубецкой, -что единственная молитва о России, заключающая в себе несдержанное проявление горячей любви Афанасия Никитина к родине, приведена в "Хожении..." по-татарски и без русского перевода". Разве переход на татарский (арабский, персидский) язык в интимнейшие моменты повествования не является доказательством "евразизма" прославленного русского путешественника? Трубецкой демонстрирует читателю: Никитин плачет (так проявлено "бытовое исповедничество"), но целомудренно скрывает слезы под татарской маской...

0

10

Вот мы и вернулись к русскому императиву "познай самого себя", из которого вырастают славянофильские, а затем и "евразийские" вопросы. Где же ответ на них: в географии? истории? фольклоре? "русском ритуале"? в русском тяготении к самодержавию? В конечном счете для "евразийцев" все сводится к той самой русской самобытности, за которую они сражались с "романо-германским" Западом. Несмотря на попытки отмежеваться от классических славянофилов, на существенные расхождения с ними, "евразийство", несомненно, представляет собой одно из ответвлений этого интеллектуального и эмоционального бунта против западной модели развития. В то время, когда большевистская Россия колебалась, а партию большевиков раздирали внутренние распри, когда национальное постепенно просачивалось из-под официального интернационализма, когда Западная Европа начинала уступать корпоративным идеологиям, во многом работавшим на романтическом пафосе, -в это самое время "евразийство" оказалось важным эпизодом в русском национальном самосознании. Оно не могло сыграть значительной роли в России, ибо там вскоре восторжествовал превозносимый ими принцип силы -да так, что действительность превзошла самые смелые ожидания. На русскую эмиграцию "евразийство" оказало парадоксальное влияние - прежде всего тем, что помогло ей определиться. Значение этого движения состоит на самом деле в том, что к нему в разное время примыкали интереснейшие мыслители. Несомненно, их притягивала загадочная двуликая Евразия, которой и были посвящены все теории: это понятие не только было удивительно точно найдено, оно также воплощало отказ от культурной уравниловки, характерный для русской культуры и истории. Названия этого феномена менялись и будут меняться, однако он всегда будет раздражать, привлекать и очаровывать... В высшей степени своеобразное преломление "евразийской" мысли можно увидеть в трудах географа и этнографа Л.Н. Гумилева, создавшего весьма романтическую теорию этногенеза.

Загнанные в окопы, обреченные на оборону "евразийцы" определяли Евразию как ритм - отличный от европейского, свободный (иногда до исступления), связывавший их с великим монгольским властителем, культовой фигурой их построений. Они называли этот ритм "сарматским", "скифским", "евразийским", "монгольским" -определение, в конечном итоге, не так уж важно; это ритм "Весны священной" и "Цыганских песен" Стравинского, "России, кровью умытой" Артема Веселого, блоковских "Скифов" -ритм кочевой стихии. Парадоксальным образом "утверждение евразийцев" должно было утвердить текучее, канонизировать неоднозначное, бросить древний вызов кочевников всем оседлым силам старой Европы, обманом вторгшимся в евразийскую империю...

0

11

53 Этому вопросу посвящена только одна книга: Böss Otto. Die Lehre der Eurazier, ein Beitrag zur russischer Ideengeschichte des 20. Jahrhunderet, Wiesbaden, 1961 (Universität München, Ost-Europa Institut, Veröffentlichungen. Band 15).

54 См.: Трубецкой Н.С. К проблеме русского самопознания: Собр. статей. Евразийское книгоиздательство, 1927.

55 Якобсон упоминает о "евразийцах", хотя и очень бегло, в книге "Dialogues" (Paris, Flammarion, 1980), но обходит эту тему полным молчанием в "Une vie dans le langage" (Paris, 1984).

56 См.: Евразийский временник: Непериодическое изд. /Под ред. П.Савицкого, П.Сувчинского и кн. Н.Трубецкого. Берлин, 1925. Кн.1. С 1921 по 1929 г. вышло 6 томов "Евразийских анналов" - под разными названиями и с разным составом редакционной коллегии: Т. 1 -"Исход к Востоку. Предчувствия и свершения!' (София, 1921); Т. 2 - "На путях. Утверждение евразийцев" (Берлин, 1922); Т. 3-5 - "Евразийский временник" (Берлин, 1923-1927. Кн. 3, 4, 5); Т. 6 - "Евразийский сборник" (Прага, 1929).

57 Jakobson R., Pomorska K. Dialogues. Paris, Flammarion, 1980.

58 Lemercier-Quelquejay Chantal. La paix mongole. Paris, Flammarion, 1970.

59 Вейдле пишет о древнерусской культуре: "Это что-то расплывчатое, мягкое и неопределенное". Примечательно, что в размышлениях Вейдле татарскому игу уделено очень мало внимания: философ не видит в российской истории перелома, основания ее неизменны на всем протяжении. Первый период истории России он определяет формулой: "народ, но не нация".

60 Это периодическое издание (сначала печаталось на ротаторе, затем в типографии) существовало с 1925 по 1928 г. Четыре первых номера вышли в Праге, остальные шесть - в Париже.

61 Schiulguine Vassili. La resurrection de la Russie. Mon voyage secret en Russie Soviétique. Paris, Payot, 1927.

62 Основные положения этого труда были развиты Вернадским в фундаментальном исследовании "A History of Russia", в особенности в томах третьем ("The Mongols and Russia") и пятом ("The Tsardom of Moscow. 1547-1682"). В "Начертании..." историк писал: "В процессе развития русской империи русская народность не только использовала географические данные евразийской колыбели, но и в значительной мере создала ее с учетом будущего как единое целое, приспосабливая к собственной выгоде географические, экономические и этнические условия Евразии". В "The Tsardom of Moscow" он отмечает достоинства московского "евразийского" царства, корреспондирующие с особенностями Орды, и в первую очередь веротерпимость. "Белый царь" лишь продолжил дело "белой орды"...

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Парадоксы "утверждения евразийцев"