Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Россия, Европа и критерий истины


Ж.Нива Возвращение в Европу.- Россия, Европа и критерий истины

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Жорж Нива

VII. ЕВРОПЕЙСКАЯ СТОРОНА РОССИИ
Россия, Европа и критерий истины


//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


Наступило подходящее время, чтобы пересмотреть наши взгляды на Россию, на отношения России и "Европы", подытожить бесконечный спор о русской "азиатчине", о пропасти между "ними" и "нами".

Рушатся табу, зарубцовываются "дыры памяти" в советском сознании. Россия хочет опомниться; обретение памяти предполагает поиск точки отсчета. Россия избавляется от мифа о "новом человеке", о "tabula rasa". Идея классово определенной, воинственной истины, служащей делу революции, причинила немало разрушений, природных и человеческих катастроф, полностью стерла целые грани человеческого существования. Сегодня мы пытаемся реанимировать "естественного человека".

"Человек инструментальный" на службе у революционной идеи - сегодняшнее поколение освобождается от этой мифологемы, судит ее, срывает маску и, в конечном итоге, отрицает ее. Догмы больше нет -она улетучилась; "моральный кодекс строителя коммунизма" не является обязательным, и русский человек после семидесяти лет советского бытия оказался способен жить, вспоминать, искать себя, делить с человеком европейским то, что я назвал бы европейским опытом истины.

Говорили, что русский человек-коллективист и максималист; ему чужд "струящийся" инвидуализм Монтеня, культура собственного "я", диалектика разума и опыта. Народился новый человек, с другим языком и мышлением, которые нужны не для диалога между "я" и "ты" (по выражению Вячеслава Иванова), а в качестве инструмента для коллективного "мы", рожденного революцией, для коллективистского братства, не имеющего ничего общего ни с любовью к ближнему, пришедшей из Назарета, ни с афинским "познай самого себя".

И все же некоторые наблюдатели шли наперекор этому мнению, обличали террор, скрывавшийся за сотворением "нового человека". Один из них, Борис Суварин, закончил свою книгу "Сталин" (1935) определением, выдержанным совершенно не в духе эпохи: "Агония социалистических упований в мире открывает неуловимый идеологический кризис". "Апологетам бесчисленных преступлений, совершенных Сталиным и его приспешниками" Суварин (рационалист, классический, европейский мыслитель, упорствующий в своем личном поиске) противопоставляет сопротивление правды. Увы, его мысли вызвали презрение даже у таких политиков, как Андре Мальро (см. об этом предисловие автора к новому (1977) изданию "Сталина"). Нельзя было не только "приводить в отчаяние Бийянкур", как говаривал Сартр, но и отнимать надежду у интеллигенции, принимавшей участие в построении нового мира и новой истории - односторонней, однонаправленной. Суварин остается европейцем, когда следует совету Макиавелли: "Иди своим путем, и пусть люди говорят, что хотят". Именно это оказывается под запретом при тоталитарном режиме: нельзя запереться в башне из слоновой кости, нельзя уйти в себя. Власть требует: "Иди с нами, повторяй за народом".

Суварин пишет по поводу "потока признаний" в ходе "процесса 21" 1938 г.: "Последние слова Раковского кажутся всесторонне обдуманными: он хотел сказать правду, не давая палачам лишнего повода для травли". Вот над чем стоит задуматься: есть ли косвенный призыв к истине в сумасшедшей, безграничной лжи, которую заставляет говорить палач? Или же следует, подобно Кёстлеру, верить, что Комиссар создал нового человека и новую правду, даже для жертвы? Сегодня можно сказать: Суварин был прав, Кёстлер ошибался.

0

2

Когда Мишель Монтень писал свои "Опыты" (или, скорее, опыты размышления над опытом), князь Курбский обменивался с Иваном Грозным поразительными письмами.

На "Опытах" зиждется вся европейская концепция истины. Эта книга рассказывает о бесконечном разнообразии, о богатстве опыта в сопоставлении с рассудком, о слабости знания и неисчерпаемости природы. "Мы никогда не перестаем приобретать: наш конец наступает в другом мире". Размытое, разрозненное знание, "пестрота" и "требуха" реальности противополагаются "утверждению и настойчивости" - "признакам глупости". Золотое правило человека, его "великий и славный шедевр - жизнь по поводу, a propos". Лев Толстой любил "Опыты" Монтеня, строил на их основе "ненасильственные" педагогические теории, в соответствии с которыми пытался учить детей в яснополянской школе. Но 17 февраля 1891 г. он записывает: "Читал Монтеня. Устарело". И все же Толстой не расстается с Монтенем до конца дней. Ведь Монтень воспевает рассеянную жизнь ("Когда я танцую, то танцую; когда сплю - сплю"), и один Толстой борется с другим. Читая "Опыты" французского аристократа, русский барин Толстой лучше видит "изюминку", которая придает жизни слитность и полноту (дневник 1873 г.). Однако этот "струящийся", "текучий" Толстой подчинен другому Толстому - максималисту и ригористу.

Князь Андрей Курбский сбежал "в Европу" и нашел прибежище в Польше, при дворе короля Станислава-Августа. Как ни странно, князь-беглец и царь-тиран в течение пятнадцати лет обмениваются посланиями и ведут интеллектуальный поединок не на жизнь, а на смерть. Курбский обвиняет тирана в том, что "его пожирает адская ярость" - Грозный ссылается на Моисея, Иоанна Златоуста, пророка Исайю и бросает своему оппоненту неопровержимое, с его точки зрения: "Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?" Вот из ряда вон выходящий довод; он переводит драматический эпистолярный диалог Грозного с Курбским в план "спора о мученичестве": умри от моей руки за свои идеи, если веришь в них. Критерий истинности идеи - мучения, претерпленные за нее.

Мысль, единственным доказательством которой может быть мученическая смерть (а там уж Бог разберется), есть именно то, чему противостоял Монтень, стремившийся мыслить свободно в разгар религиозных войн. Справедливость суждений измеряется опытом; идеи сопоставляются; путь к ясности лежит через иронию -такова Европа "Опытов".

Справедливость суждений измеряется степенью исступления, костром, на который всходят добровольно; об индивидуальном поиске, о терпении и опыте нет и речи -такова фанатическая Европа Грозного.

Европейский ум -это диалог разума и опыта, Монтеня и Мальбранша; последний в "Поиске истины" говорит о Монтене, что он сделался "лихим педантом" -таков упрек верующего скептику. Это разговор Паскаля - математика и светского человека и Паскаля - создателя "трех правил", которые Вольтер называл "галиматьей чистой воды"; это беседа гуманиста-христианина с гуманистом-либертеном. Следы такого диалога можно обнаружить и в русской культуре, но здесь он почти всегда кончается взаимной глухотой. По выходе в свет "Избранных мест из переписки с друзьями" (1847) Белинский осыпает Гоголя упреками. Сочинение Гоголя посвящено внутреннему (умственному и религиозному) преображению русского человека. Кроме того, это исповедь, выход на всеобщее осмеяние и поношение, неполный и отталкивающий образ русского человека. Но Белинский видит в Гоголе только человека, "который сам себя бьет по щекам и вызывает отвращение". Речь идет прежде всего о воздействии книги: вредное оно или пророческое? Никто не касается ее истинности, ее отношения к "способности суждения" (слова Монтеня).

0

3

Сначала Гоголь отвечает: "Откуда в вас столько ненависти?", затем признает свою вину. "Я слишком сосредоточился на себе, вы же слишком рассеялись".

Многочисленные раскаяния русских мыслителей отражают жажду мученичества. Все эти тексты (будь то потрясающие откровения декабристов или знаменитая "Исповедь" Бакунина) строятся на шантаже читателя: автор доказывает, что он мученик. Знаменитые слова Достоевского о том, что между Христом и истиной он выберет Христа, совершенно противоположны западной - аристотелианской - христианской традиции. Такой драматический ультиматум, обращенный к самой истине, противостоит, если угодно, европейскому уму как таковому.

Как известно, один из древнейших памятников русской юридической мысли называется "Русская правда". Это выражение закрепилось в языке, сохранив двойное значение слова "правда". Об этой двойственности и говорит Бердяев в статье из сборника "Вехи" (1909) "Философская истина и интеллигентская правда". Бердяев пишет, что критерий истинности поглощен критерием этическим. По его мнению, русская философия, даже в лице Чаадаева, Вл. Соловьева и С.Н. Трубецкого, жаждет "целостного "миросозерцания, органического слияния истины и добра, знания и веры". Трубецкой разработал философскую концепцию "соборности сознания", которую он сам назвал "метафизическим социализмом". Соловьев начал свою философскую карьеру с "критики отвлеченных начал" Запада; он писал о "кризисе западной философии", иссушенной рационализмом и реализмом, утратившей живое религиозное чувство.

Шопенгауэр привлекал Фета и Льва Толстого именно полнейшим отрицанием разнообразия, выявлением принципа воли, лежащего в глубине жизни, и путей, проложенных чувством этой универсальной идентичности. Такая концепция предполагала аскезу, безразличие к хозяйственной, опытной деятельности.

В начале XX столетия С.Н. Булгаков и его единомышленники воспринимали Маркса и Ницше как представителей определенных типов "религиозного сознания". Русская мысль спешила русифицировать наследие внятных ей западных философов: "русифицировать" значило перевести из сферы умозрительной (истина) в сферу существенной заинтересованности (правда).

В "Исследованиях по истории материализма" Г.В.Плеханов вкладывает в уста философии следующие слова: "Я сделала то, что должна была сделать, и могу уходить, ибо в будущем точная наука сделает бесполезными философские гипотезы". Но Плеханов не знал, сколь бесполезна будет сама эта точная наука: кибернетика, семиотика, биология останутся беззащитными перед грозной и примитивной идеологией; ученые, отстаивающие точность науки, окажутся в ГУЛАГе, будут заточены в шарашки. Безумие открыто правит бал. К истине приходят только в шарашке. Опытным путем приобретаемая истина брошена в застенок. Что это: уважение к истине, насмешка, шизофренический бред?

0

4

Не отсюда ли начнется отвоевывание истины? Солженицын начал именно отсюда. Здесь он проходил школу истории, философии, научного сомнения, предшествующего установлению правды. Отдельные главы "Архипелага ГУЛАГ" посвящены интеллектуальной битве за обретение экспериментального инструментария для суждения, ведущего к истине. Старый революционер, социал-демократ Анатолий Фастенко говорит: "Не сотвори себе кумира". В "Раковом корпусе" главный герой читает Фрэнсиса Бэкона, и это чтение пробуждает в нем научное сомнение, отказ от "призраков рода, пещеры, театра".

Здесь проходит путь, ведущий обратно к экспериментальному понятию об истине, которое ценой таких усилий выработал Запад. В России прошлого столетия к Бэкону прибегал такой замечательный мыслитель, как Герцен ("Письма об изучении природы"). Этот путь надо было проделать снова, ибо Россия сбилась с него, догматически обратив его в веру: механическую и материалистическую.


* * *


Люди и общества меняются под воздействием истории. На то, что происходит сейчас в России, можно смотреть с двух разных точек зрения. Скептик скажет: интеллигенция переживает просветление, но она обязательно вернется к своим старым демонам-сокращению

пути к истине, перескакиванию через этапы, преклонению перед идолами. Оптимист скажет: сегодняшний этап -для всего народа школа плюрализма, умения сравнивать, ниспровержения кумиров.

Гипертрофированность критерия истины привела Россию к кровавому обскурантизму. Но поиск истины шел и тогда, пусть тайно, незаметно для глаз. На смену одним являлись другие. Может быть, часть России выздоровела, выработала у себя невосприимчивость к ядам. Теперь ей необходимо обрести равновесие между скептицизмом и верой, научиться сополагать Монтеня и Мальбранша; разным поколениям надо научиться разговаривать друг с другом. Кроме того, в этом никогда не испытанном динамическом равновесии надо жить -точно так же, как христианин должен уметь быть человеком сразу "от двух миров". Осторожность нужна и нам: как бы Россия не вернулась к критерию истины в то время, когда мы откажемся от него вследствие [I поразившей наш мир раздробленности жизни, безразличия. Как бы не случилось такой парадоксальной чехарды! Сколько противопоставлений сложилось в парадигму! Русские говорили: мы -"живая жизнь", внешняя бедность и душевная полнота. "Они" - иссушающий разум, сытая, но скучная жизнь. На что Запад отвечал: "Они" - это азиатчина, "дьявольская причинная связь", "русское несчастье"; или: "Они" - "свет с Востока", "Царство, которое внутри нас". Сейчас время вернуться к познанию друг друга, к взаимодействию, к совместной выработке ценностей и представлений о правде.

0

5

В стихотворении "Герой" (1830), которому предпослан эпиграф "Что есть истина?", Пушкин говорит именно об этом - как всегда, ясно и лаконично. Поэт беседует со своим другом и на вопрос о том, кто занимает его помыслы, отвечает, имея в виду Наполеона:

Все он, все он - пришлец сей бранный,

Пред кем смирится цари.

Друг вопрошает, какой Наполеон сильнее притягивает поэта: совершающий переход через Альпы, провозглашающий себя императором, созерцающий египетские пирамиды или горящую Москву? Поэт с восторгом говорит о чумном госпитале в Яффе, где Наполеон утешал несчастных, пожимая им руки. Собеседник поэта, узнавший из "Мемуаров" Бурьенна, что это сусальная ложь, восклицает:

Мечты поэта -

Историк строгий гонит вас!

Поэт не может согласиться с этим.-

Да будет проклят правды свет,

Когда посредственности хладной,

Завистливой, к соблазну жадной,

Он угождает праздно! -Нет!

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман...

Оставь герою сердце! Что же

Он будет без него? Тиран...

Друг отвечает коротко: "Утешься".

Пушкин-европеец рисует спор между искателем мифа и искателем истины. Он историк и поэт одновременно, он понимает красоту выдумки, но заменяет ее строгой истиной. Но, как истинный русский, он утешает разочарованного поэта. Сегодняшней России надо свыкнуться с разочарованностью.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- Россия, Европа и критерий истины