Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- VIII. Русский "ренессанс" и христианский


Ж.Нива Возвращение в Европу.- VIII. Русский "ренессанс" и христианский

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Жорж Нива

VIII. Русский "ренессанс" и христианский либерализм

//Ж.Нива Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М.:  Издательство "Высшая школа". 1999


Бывают тексты-обманки. Например, воспоминания русских символистов, оставшихся в Советской России или вернувшихся в нее, непременно хотят убедить читателя в том, что их авторы с 1910-х годов были "революционерами". Андрей Белый в мемуарах ("Между двух революций") доказывает этот тезис, опираясь на чистую случайность: в 1907 г. он обедал в том же парижском пансионе, где столовался Жан Жорес. Белый даже утверждает, что устроил встречу французского социалиста с супругами Мережковскими и их неизменным спутником Д.В. Философовым (в ту пору все они жили в Париже). В первой редакции романа "Петербург" уравнены черный ужас и "красный террор". Во втором варианте "красный террор" смягчен, террорист Дудкин предстает безумным одиночкой. Бердяев в "Русской идее" пишет о символистах как об образцовых русских "максималистах": "При всей <...> противоположности между революционным движением и ренессансом между ними было что-то общее. Дионисическое начало прорывалось и там, и там, хотя и в разных формах". Трактат написан после Второй мировой войны, когда Бердяев занимал отчетливо просоветские позиции.

Правда в другом. Символисты испытали влияние различных умеренных политических доктрин, одна из которых заслуживает нашего внимания. Речь идет о разновидности "христианской демократии", душой которой был кн. Е.Н.Трубецкой. Он стоял "в центре" - в России это было ново и смело.

"Вот образное выражение того процесса, который так часто повторяется в истории, повторился и у нас, в России: революция, смертельно раненная после кратковременного владычества, уступает свое место реакции: а реакция, действующая "со всею властью" революции, заживляет смертельную рану последней и заставляет снова ей поклоняться. Устами обеих говорит один и тот же дракон; в обеих -одна и та же звериная сущность. И обе вместе образуют тот заколдованный круг, из которого мы все не можем выйти".

Из рода Трубецких вышли не только крупные военные и государственные деятели, но и либеральные мыслители. Узы дружбы связывали Евгения Трубецкого с Маргаритой Кирилловной Морозовой - вдовой знаменитого мецената, собеседницей многих русских символистов, щедрой благотворительницей. Она приняла на себя часть расходов по изданию журнала "Московский еженедельник", основанного Трубецким. Здесь печатались юристы (профессор В.М. Хвостов), историки искусства (П.П.Муратов, А.Н.Бенуа), мыслители (Н.А. Бердяев, В.В. Розанов).

Е.Н.Трубецкой (1863-1920) в должности профессора преподавал право в Московском и Киевском университетах, был одним из основателей кадетской партии; в 1906 г. он покинул ее ряды, не приняв намечавшейся "радикализации" движения, и попытался соединить "кадетов" и "октябристов". Эта попытка потерпела неудачу, и Трубецкой создал партию "мирного обновления". В период гражданской войны он был одним из советников генерала Деникина. Его младший брат Григорий Николаевич (1873-1930) был дипломатом, занимал пост вице-директора в Министерстве иностранных дел, писал редакционные статьи в кадетской газете "Русские новости", участвовал в "Московском еженедельнике"; в гражданскую войну был членом Крымского правительства барона Врангеля. Сергей Николаевич Трубецкой (1862-1905), старший брат Евгения и Григория, - профессор философии, первый избранный (а не назначенный императором) ректор Московского университета (занимал этот пост в течение 27 дней). Под его редакцией в 1900-1905 гг. выходил журнал "Вопросы философии и психологии".

0

2

В мемуарах Андрея Белого "Между двух революций" запечатлен симпатичный образ Евгения Николаевича, доброго, "неуклюжего человека", "тугодума", краснеющего от умственного напряжения, главного украшения салона М.К.Морозовой, великого знатока "философической болтовни": "Вникните в мое положение: мне надо уразуметь; вы порхаете на афоризмах, я вбиваю сваями свои доводы; вы меня заставляете ходить по разжиженной почве: без свай не пройдешь!"

В программной статье "Московского еженедельника" (№ 32) Трубецкой разоблачает идеологический "максимализм" России, влюбленной в заглавного персонажа драмы Ибсена "Бранд". Заметим, что в том же 1908 г. Блок буквально пьянел от этого ибсеновского максимализма: "С последовательностью неуклонной и, да будет позволено мне сказать, роковой Ибсен разрывает связь с родительским домом <...> Быть холодным, равнодушным, пассивным зрителем трагедий Ибсена - значит быть вне ритма современной жизни, не понимать, что все мы ответственны за каждый шаг ее, что если замирает от боли ее великое сердце, то в этой боли - мы все виноваты".

Трубецкой же ставил совершенно противоположный диагноз: "Русская интеллигенция, далекая от того, чтобы видеть в Бранде свое проклятие, видит в нем свое оправдание. Он мучил других и себя самого, ища добро и сея зло. Но он остался верен себе до конца, не отрекаясь от своего радикализма. И мы упорствуем в том же роковом духе". Русская интеллигенция, заключает он, отказывается от всякой деятельности, не занимается ни школами, ни сельским хозяйством, отрицает парламентаризм и самую жизнь, "пока не восторжествует выведенная ею формула". Ее цель -не человек, не счастье, не польза, а "формула".

Незаурядность позиции Е.Н.Трубецкого состояла в том, что он, отвергая деспотический гнет "формулы", пытался вдохнуть в русскую политическую жизнь "христианский дух свободы". В "Московском еженедельнике", как в интеллектуальной лаборатории, кристаллизовались основные идеи сборника "Вехи". Так, с 1907 г. Бердяев развивал в журнале выдвинутые им положения о "психологии русской интеллегенции" как некоего "третьего элемента", в котором сконцентрировались все грехи русского прошлого, вывернутые наизнанку. Бердяев призывал интеллигенцию к "рыцарству будущего".

Достаточно известна роль Трубецкого в создании Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева в Москве и Психологического общества при Московском университете, его труды на посту редактора журнала "Путь". Политическая же его деятельность остается в тени. Так, Виктор Леонтович в исследовании о русском либерализме путает братьев Трубецких; историк Ричард Пайпс в замечательной книге о П.Б.Струве66, к сожалению, также допускает ошибку, необоснованно приписывая создание "Московского еженедельника" Г.Н.Трубецкому.

Первый номер "Московского еженедельника" вышел 7 марта 1906 г., последний-в августе 1910 г. В № 9 за 1906 г. помещено письмо "левого октябриста", ратующего за размежевание "октябристов" "на две главные составные группы - правый и левый центры"; главой умеренно-консервативной правой фракции мог бы стать А.И. Гучков, а левая фракция, объединившись с "умеренно-прогрессистами" и независимыми либералами , группирующимися вокруг Трубецкого, образовала бы "мощную либеральную партию". Трубецкой отвечал анонимному читателю: "Чистый либерализм в России не имеет будущего: чтобы завоевать симпатии в народных массах, он должен проникнуться духом широкого и искреннего, в полном смысле слова христианского демократизма: для этого левая группа должна выставить на своем знамени социальные преобразования".

0

3

Каким образом философ пришел к этой позиции христианского социального реформаторства, в России необычайно редкой? Об этом он рассказывает в "Воспоминаниях". Чтение Шопенгауэра и Вл. Соловьева помогло ему освободиться от влияния господствовавшего в те годы позитивизма. Балканская война 1877-1878 гг. вновь открыла Трубецкому веру и патриотизм. "Для меня, как и для всех моих сверстников, нигилистическая эпоха была периодом определенно выраженного презрения ко всему русскому. И православие русского народа, и его монархизм казались нам проявлениями дикости, варварства и невежества. Тогдашнее народничество делало исключение только для сельской общины, в которой оно видело зародыш будущего социалистического строя. Для меня же не существовало и это исключение: община, как и все русское, представлялась мне лишь проявлением нашей бытовой отсталости.

Иными словами, нигилизм в том виде, как я его переживал, привел меня к полной утрате родины. После всех <...> переживаний войны 1877-1878 года это был перелом необычайно резкий и крутой. Нужно ли объяснять, что при этих условиях возвращение к вере было вместе с тем и возвращением к родине. Все те чувства, которыми я жил в детские и отроческие годы, вдруг разом ожили и воскресли. Настроение мое опять стало близким к тому, которое я испытывал в 1877 году при слушании Высочайшего манифеста о войне, и вся последующая умственная работа непосредственно примкнула к этому настроению "Великий синтез", осуществление правды Христовой в жизни народов, ведь это органическое продолжение того дела, которое делала Россия, когда сражалась за освобождение христианских народов и жертвовала собою ради торжества Креста над полумесяцем! Нужно ли удивляться, что в борьбе против отрицателей и хулителей России мы были наклонны к ее идеализации".

В.О.Ключевский также оказал существенное воздействие на молодого человека, а моментом огромной идеологической значимости оказался "великий спор" Ивана Аксакова и Владимира Соловьева. "Для меня непостижимо, как это в течение всех наших университетских годов случай не свел нас с Соловьевым, который в это время часто и подолгу живал в Москве. Во всяком случае на ход нашего развития он оказывал сильное влияние. Мы доставали номера "Православного обозрения", где печатались его "Чтения о Богочеловечестве"; тетушки, у которых мы жили в Москве, получали "Русь" Аксакова, и мы с жадностью набрасывались на появлявшиеся там одна за другой части "Великого спора". Поворот Соловьева к католицизму, обозначившийся в конце этих статей, был для нас громовым ударом. Мы болезненно переживали возникший вследствие этого поворота раскол в славянофильском лагере и с волнением следили за полемикой между Соловьевым и Ив. Серг. Аксаковым. Это была первая глубокая трещина в моем собственном славянофильстве. Я стоял всецело на хомяковской точке зрения, когда эта полемика началась. Для меня поворот Соловьева был тем более неожидан, что немного раньше, в "Чтениях о Богочеловечестве", он говорил о латинстве совершенно в духе старых славянофилов: он доказывал, что папство подпало всем тем трем искушениям, коими сатана безуспешно пытался соблазнить Христа в пустыне. По существу мое сочувствие было всецело на стороне Аксакова".

Все же, когда Соловьев в "Лекциях о национальном вопросе" осудил шовинизм неославянофилов, братья Трубецкие оказались на его стороне. Соловьев отвергал идею "народа-богоносца" и предполагал, что з конце истории все народы объединятся во Христе. Позднее в большом исследовании о Соловьеве Е.Н.Трубецкой напишет: "Для России эта внешняя немилость на самом деле оказалась огромным благом".

Кроме того, изучая Платона (результатом этих штудий стала работа "Социальное учение Платона", 1908), Трубецкой увидел в его жутковатой политико-социальной утопии отправную точку для максимализма и левого деспотизма. К этой проблеме он неоднократно возвращался в "Московском еженедельнике". В статье "Два зверя" (1907. № 23) автор уточняет свою мысль, отождествляя "большевистский догматизм" с платоновым оправданием диктатуры. "Марксизм на русской почве отрекся от самого себя, отбросил все те элементы своего понимания истории, которые не пришлись по вкусу "большому зверю" <...> Русский марксизм последователен по крайней мере в одном отношении. Он всегда был и на русской почве остался -чистейшим аморализмом". Трубецкой обличает фанатизм, "войну всех против всех", гоббсова Левиафана, этого "второго зверя", который питается первым. "В частной жизни, как и в общественной, избыток свободы может привести лишь к усилению рабства". Идея "двух зверей", двух разновидностей фанатизма легла в основу романа "Петербург", выразившись в сцене дуэли Архибюрократа и Террориста, белого и красного домино.

"Еженедельник" горячо обрушивался на еврейские погромы, усматривая в них разнузданность "Зверя", "пляску с Сатаной", дело рук демонических гипнотизеров (1906. № 26, 30). На страницах "Еженедельника" (здесь часто цитировался Токвиль, и платформа журнала с большим трудом поддается четкому определению) разыгрывались и другие битвы: против смертной казни, против национализации земель.

0

4

В области искусства "Московский еженедельник" придерживался весьма интересной линии, свободно высказьгеая собственное мнение о спорах в стане символистов. Постоянную рубрику-что-то вроде европейского дневника - вел Александр Бенуа. Он сравнивал Палла-дио и Растрелли; для него русский символизм был доказательством того, что русское искусство возвращается в Европу - но с опозданием на двадцать лет. Он передает замечание Репина о модернистах: "Искусство впадает в детство".

Оживленная полемика велась относительно порнографии в искусстве. С точки зрения Я. Петровича, начало "возрождению язычества" положил Реми де Гурмон, а русский эротизм -лишь продукт этого направления в европейском искусстве, тесно связанного с крушением христианства. Бердяев прибавляет: "В современной Европе больше нет религиозной жажды, есть торжество иного духа. Ежедневно дух земли продвигается вперед, уничтожая сон небес и жажду чувства" (1908,№ 29).

В статье "Современный демон" (1908. № 24) Трубецкой демонстрирует связь между поражением революции 1905 г. и ее уходом в подсознание, в область сексуального. Знаменитейшая из тогдашних "порнографических" книг -роман М.П. Арцыбашева "Санин" "обнажил эту сущность свободной любви и вскрыл ее связь с имморализмом в самой безобразной, звериной его форме". Особенное внимание в "Еженедельнике" уделялось спору с воззрениями Вяч. Иванова на театр. Сергей Глаголь (псевдоним С.С. Голоушева) издевался над призрачным, надуманным возвращением к "театральным таинствам древних": Трубецкой доказывал, что в близкой Иванову и "мистическим анархистам" "соборности" кроется языческое вырождение...

Вообще, весь период существования "Московского еженедельника" был отмечен многочисленными полемиками, в том числе с Мережковским, яростно нападавшим на Струве за его "национализм". В журнале "Русская мысль" (1908. № 1) Струве выступил с концептуальной статьей "Великая Россия". Он утверждал, что власть, подобно революции, испытала серьезнейшее поражение во внешней политике, которую невозможно подчинить интересам политики внутренней. Мережковский ответил: "Я люблю свободу больше, чем родину: ведь у рабов нет родины; и если быть русским - значит быть рабом, то я не хочу быть русским". Позиция Трубецкого полемична по отношению к обоим участникам спора. Он возражает Струве: "Русский народ вступил в такой возраст, когда слепой инстинкт уже не может служить основою патриотизма. Наш патриотизм должен стать сознательным, или он вовсе исчезнет с лица земли. Он должен исходить из веры в положительный смысл русской государственности". Мережковскому он отвечает: "Отдает ли себе отчет Д.С. Мережковский, каким могильным холодом веет от этих слов! <...> Мог ли бы Христос сказать: "Если быть человеком - значит быть рабом, то я не хочу быть человеком"?". В ответ всем хулителям русского государства Трубецкой пишет: "Враждебный государству дух должен умереть; тогда только в нашей общественной жизни осуществится та свобода, без коей Россия не может осуществить своей культурной миссии".

Другая мишень критики Трубецкого - газета Суворина "Новое время": ее он упрекает в "шаткости убеждений", стремлении поскорее встать на сторону победителя.

Со страниц "Московского еженедельника" Д.В. Философов обращается к Горькому с упреками в "богостроительстве", "обожествлении социал-демократии", подчеркивая, что подлинные "богостроители" - вовсе не описанные Горьким пролетарии, а сектанты, например переселившиеся в Канаду духоборы. Проблема религиозного модернизма, в особенности у протестантов и католиков, также обращает на себя внимание журнала. М. Здзеховский напоминает читателям афоризм Блаженного Августина: "In certis unitas, in dubiis libertas, in omnibus caritas"67. В статье "Загадочный мыслитель" (1908. № 48), посвященной Н.Ф. Федорову, Сергей Булгаков говорит о христианском историцизме, задавшемся целью воскресить человечество. Задолго до Вебера он подмечает связь между кальвинизмом и капитализмом, протестантством и капитализмом ("Народное хозяйство и религиозная личность" - 1909. № 23). Запад живет по принципу, о котором часто говорил Томас Карлейль: "Laborare est orare" ("Труд в известном отношении соответствует молитве", -так звучит эта формула в переводе Булгакова); Восток любит уничтожать плоды своих трудов.

0

5

В газете также велись плодотворные внутренние споры. Павел Муратов писал о тяжести, неповоротливости русской провинции, о некоем русском шовинизме в искусстве и его заметном влиянии на подбор коллекций в галереях и музеях Москвы. Отвечая Муратову, Бердяев пишет, что русские ошибаются, постоянно оглядываясь на мнение Запада и оставляя за ним последнее слово.

Умеренный национализм "Московского еженедельника" в области искусства проявляется и в статьях, посвященных историку древнерусского быта И.Е.Забелину, книга которого "История города Москвы" в 1905 г. вышла вторым изданием.

В 1910 г. в "Еженедельнике" начинает печататься Розанов; из помещенных им статей особенно важна рецензия на сборник "Вехи". Философ с одобрением пишет о том, что "Вехи" тесно связаны с традицией "славянофильского европеизма" в духе И.В.Киреевского, издававшего журнал "Европеец". Часто случается, пишет Розанов, что во "всеобщей гармонии" человек добродетельнейший умножает грехи, а порочный -прибавляет добродетели... Вместе с заметками Розанова в тоне "Еженедельника", до сих пор тщательно взвешенном, появляются парадоксалистские оттенки; он убежден, что России нужна прежде всего "освобожденная душа", период одиночества, "собирания камней".

Бердяев поместил в газете Трубецкого десять статей. В них отразилось становление его политической философии, и в особенности теории прав человека: без религиозного основания они не могут существовать долго и обязательно должны быть оправданы абсолютными ценностями. Философ пишет, что Россия идет к духовной революции, к "религиозному обновлению жизни масс". Он очерчивает "рационалистскую" линию газеты: "Полностью европейцами, людьми мировой культуры мы станем, только став сознательными рационалистами". Одна из интереснейших публикаций Бердяева - "Открытое письмо архиепископу Антонию"(1909. № 32). Адресат этого послания обратился к той части интеллигенции, которая, судя по сборнику "Вехи", вновь поворачивалась к религии. Вот что пишет Бердяев: "Русская революция, нигилистическая и атеистическая по своей идейной основе, напоила Россию злобой, отравила кровь русского народа классовой и сословной ненавистью и духовной враждой. Но не большей ли еще злобой дышит и реакция? <...> Союз русского народа -весь злоба, весь ненависть..." Бердяев указывает церковному иерарху на другой путь: церковь может отказаться от власти и претерпеть мученичество. "Религиозно важно облегчить широким слоям русской интеллигенции возвращение в лоно Церкви ...".

Так, наперекор стихиям, "Московский еженедельник" всеми силами старался удержаться на курсе умеренного реформаторства, вдохновляемого обновленным христианством. В статье "Ни Богу свечка, ни черту кочерга" (1909. № 38) Трубецкой писал: "<...> видеть России нельзя: видны только бесконечно ненавидящие друг друга русские - лица, классы и партии. А вместе с тем не хочется верить, чтобы наше национальное единство раз навсегда стало тенью". Примат свободы Е политическом устройстве, примат веры в философской системе -вот на что держал курс русский либерал-христианин.

0

6

66 См.: Pipes Richard. Struve. Liberal on the Left. 1880-1905. Cambridge, Mass., 1970.

67 В непреложном -единство, в разном -свобода и во всем -любовь (лат.).

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » ЗАПАД О РОССИИ XX века » Ж.Нива Возвращение в Европу.- VIII. Русский "ренессанс" и христианский