Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » В. Казак (Кельн) Формы иносказания в современной русской литературе


В. Казак (Кельн) Формы иносказания в современной русской литературе

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

В. Казак (Кельн)

Формы иносказания в современной русской литературе

ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981



Нередко в статьях, посвященных советской литературе, мы встречаем понятие "иносказание". Писатель, старающийся высказать свое внутреннее убеждение, изобразить свой собственный опыт, волей-неволей обращается к "иносказанию", иными словами, он говорит одно, но имеет в виду совсем иное, в расчете, что и читатель правильно воспримет это "иное". И подается это "иносказание" так, что редактор или цензор никаких возражений против очевидного смысла написанного предъявить не могут.

С другой стороны, редактора-цензоры, конечно, опытные люди. Они восприимчивы к формам иносказания и подозревают их даже там, где никакого иносказательного подтекста не имеется.

Цель этого доклада - показать некоторые виды иносказания, понимая этот термин в самом широком смысле слова, и сопоставить иносказание с основным вопросом нашего симпозиума - существуют ли одна или две русские литературы сегодня?

Иногда понятие "иносказание" просто заменяет понятия "эзоповский язык" или "косвенная сатира". Но в нашей сегодняшней дискуссии я попытаюсь использовать это понятие немного шире.

Начнем с примеров "косвенной сатиры". Сатира всегда направлена против недостатков своего времени, но она может скрывать свой обличительный и злободневный характер под маской территориального или временного перенесения действия, может лишь "косвенно" нападать на эти недостатки.

Фазиль Искандер в 1965 году опубликовал в "Новом мире" повесть "Летним днем". В ней изображен немец, которого гестапо хочет заставить - против его воли - стать сексотом. Читатель переживает весь его внутренний конфликт. Внешне ситуация повести направлена против гестапо, но вряд ли кто-нибудь в Советском Союзе не воспринимает эту вещь как изображение деятельности КГБ.

Другой пример. В конце шестидесятых годов Булат Окуджава обращается к жанру исторического романа. Когда он в "Бедном Авросимове" повествует, как простой русский чиновник в революционере Пестеле, преследуемом царской властью, постепенно, шаг за шагом, начинает видеть не злодея, а борца за свободу, или в романе "Мерси, или похождение Шилова" описывает усиленную деятельность царской тайной полиции, направленную против писателя Толстого, то читатель не может не думать о России времен Сталина, Хрущева, Брежнева, о диссидентах и НКВД-КГБ.

0

2

Еще один пример, на котором я хочу продемонстрировать термин "иносказание" в узком смысле этого слова. Александр Зиновьев не имел в виду ничего другого, как Советский Союз, описывая свой "Ибанск", и ничто иное как социализм, обличая в своих "Зияющих высотах" "социзм". Само заглавие - уже явное иносказание: это сатирическая игра штампом "сияющие высоты коммунизма".

В этих трех примерах иносказание носит политический характер. У Окуджавы и Искандера первый слой, с точки зрения советского блюстителя коммунистической направленности литературы, безобиден: им являются теневые стороны Третьего Рейха или Россия при царе. Но второй слой сатирически обнаруживает отрицательные явления самого советского строя. В третьем примере почти нельзя говорить о двуплановости: в нем каждое сатирическое сопоставление с советской действительностью слишком очевидно бросается в глаза. Сила художественных произведений состоит в символической многоплановости, в ее способности к обобщению. Благодаря этому литература перешагивает границы, разделяющие страны и столетия. В этой связи иносказание обозначает присущее каждому литературному произведению эстетически высокого уровня свойство образности и многоплановости. Чем меньше степень духовного насыщения литературного произведения - например в очерке - тем меньше и его иносказательный характер. Соответственно, отход от натуралистической фактографии обозначает повышение степени иносказания. Наиболее высок иносказательный характер нереалистического искусства, причем он не обязательно должен быть сатирическим или вообще политическим.

Однако образность, многоплановость и символичность как характерные признаки литературного произведения имеют в советской литературе не только художественное значение. Они предоставляют возможность преодолевать барьеры партийного ограничения. Партийные стражи, подчиняющие литературу политике, стремятся к одноплановости. Чем уже были границы социалистического реализма, тем чаще встречались в советской литературе одноплановые произведения. Вот почему с 1941-го по 1956-ый год не печатался Александр Беляев, один из первых значительных авторов научной фантастики в СССР. По этой же причине ортодоксальной советской критикой преследуются и другие нереалистические и экспериментальные литературные течения, от футуристов и обэриутов до литературы абсурда и конкретной поэзии. С долей обоснованности или голословно в этих течениях подозревается "иносказание".

Наш симпозиум обращен к сегодняшней литературе. Поэтому возьмем для анализа иносказания в нереалистическом искусстве роман "Школа для дураков" писателя Саши Соколова, проживающего ныне в США. Его первый роман явно сюрреалистичен. Главная особенность заключается в том, что в этом произведении совпадают временные планы: прошлое, настоящее и будущее, сливающиеся воедино. Более того, в романе нет никакой границы между жизнью и смертью. Норвегов, учитель географии, участвует в действии романа и живым, и мертвым; мертвый, он беседует со своими учениками, не понимая, что он умер, - и может быть, только один ученик улавливает его мысли, хотя преподавателя уже нет в живых. Особенность романа Соколова не в том, что упразднена хронологическая последовательность (это старый прием) : все периоды человеческого бытия существуют одновременно, причем в это бытие включается и земное, и духовное, и посмертное. Таким образом, человек воспринимается Соколовым, как целостность, как совокупность, созданная различными жизненными периодами. Слабоумный мальчик выступает не только в роли рассказчика и своего двойника, но и одновременно в ролях инженера, дворника Министерства тревог. В этом романе каждая фраза имеет иносказательный подтекст. Повествование теряет логическую упорядоченность, в нем переплетаются различные ассоциативные переживания, упраздняется тождество отдельных лиц с самими собою. Это новое явление в русской литературе. В официальной советской литературе произведений с подобной структурой мы не знаем. В этом направлении - слияние настоящего и вымышленного миров - имелись попытки. Я имею в виду Валентина Катаева. В "Святом колодце" он утверждает, что человек может жить одновременно и в том, и в другом мире, но художественное воплощение этого положения в романе не удалось. Два мира существуют у Катаева самостоятельно, в то время как у Саши Соколова они полностью слиты. Недопустимость такой прозы в стране социализма объясняется не тем, что в ней скрываются намеки на существующий несвободный строй (хотя они и есть), а ее нереалистичной формой, невозможностью однопланового толкования для редакторов и цензоров.

0

3

Другим писателем, который также полностью отказался от реализма, является Владимир Казаков. Он проживает в Москве, но в СССР он до сих пор не опубликовал ни одной строчки. Его произведения - проза, сценические отрывки, лирика - написаны под влиянием футуристов - Хлебникова и, прежде всего, Крученых. Казаков - представитель литературы абсурда. Он развивает художественные принципы, выдвинутые в конце двадцатых годов ленинградскими писателями-обэриутами, такими, как Хармс, Введенский и др., чьи произведения с 1974 г. начинают публиковаться на Западе.

Произведения Казакова лишены целостности. В них не соблюдается принцип причинной связи в ходе действия и идентичности действующих лиц. Однако Казаков пошел по пути литературы абсурда дальше, чем обэриуты. В их творчестве зачастую еще можно установить кое-какую связь с действительностью. У Казакова это гораздо труднее. Скорее у него можно найти связь с литературными произведениями - в качестве примера могу привести связь романа Казакова "Ошибка живых" с "Идиотом" Достоевского. Но такая связь ограничивается лишь отдельными мотивами. Кроме того, напрашивается связь заглавия "Ошибка живых" с заглавием пьесы Хлебникова "Ошибка смерти", но сам Казаков такую связь отрицает, что однако не исключает, что она есть. Абсурдное в его произведениях часто является результатом упразднения или замены грамматической функции слов. Вот один пример: "Здравствуйте, это вы?" Ответ: "Я это здравствуйте". В более глубокой форме освобождение автора от обычного мышления представлено в следующей цитате: "1 -и голос: Странно, зеркало, отражая лицо слепого, само остается зрячим.

2-й голос: Так же и часы: спокойно тикают, отражая безумие.

3-й голос: Так же и окна: почернели от ливня."

Единство его произведений вызывается повторами некоторых слов-образов, как, например, "зеркало", "чай", "часы". Однако смысл этих слов-образов меняется. Неидентичности лиц и времени соответствует неидентичность значения образов. Остаются лишенные смысла слова, звуковые повторы, языковое отражение бессмысленности жизни.

Творчество Владимира Казакова полностью противоречит принципам искусства в СССР. Оно не только содержанием или отдельными высказываниями, но всей своей сущностью восстает против логичного, рационального миропонимания, проповедуемого марксизмом. Может быть, оно уже перешагнуло границу области искусства слова, но при этом оно является органическим результатом реалистического или псевдореалистического искусства, результатом, оформившимся как протест, бунт.

0

4

Другой современный преемник обэриутов - Андрей Амальрик. В течение 1963 -65 годов он написал пять драм, в которых он - хотя и в меньшей степени, чем Соколов и Казаков, - покидает границы реализма. В пьесах Амальрика мы всегда ощущаем иносказательную связь с советской действительностью. Они представляют собой типичное иносказание в узком смысле слова. В его пьесе "Конформист ли дядя Джек" участвует писатель, которого, в конце концов, по указанию полковника связывают веревкой. Пьеса, однако, кончается тем, что те, которые его связали (активистки и критик), сами запутываются в той же веревке. Здесь напрашивается прямое аллегорическое толкование: те, кто сегодня преследуют писателей и лишают их свободы, могут завтра сами оказаться жертвами своего мировоззрения. Во многих репликах пьесы пародируются приказы, стандартные призывы, казенные лозунги. Пользуясь официозными советскими штампами, автор создает такой бессмысленный разговор:

"Активистка: Боритесь за высокую культуру быта!

Журналист: Собирайте лом цветных металлов !

Хозяйка: Приобретайте лотерейные билеты!

Сын: Читайте журналы, газеты, книги!

Дочь: Пейте томатный сок!

Критик: Летайте самолетами!

Дама: Уничтожайте мух!"

Таким образом, автор постоянно демонстрирует духовную пустоту общественной жизни и - одновременно - праздность обыкновенного разговора. Амальрик употребляет множество приемов, типичных для театра абсурда - известных из драм Беккета и других, как то : повторение, беседа глухих, отказ от логики и семантической связанности и механическое общение; при постоянном общении персонажи ничего существенного друг другу не сообщают. Для Амальрика жизнь в Советском Союзе была абсурдной, следовательно, иначе, как в форме драматического абсурда, он не мог ее изобразить. Эта нереалистическая форма отражает бессмысленность и пустоту окружающей действительности.

Серьезными поисками новых языковых форм в области лирики занят поэт Геннадий Айги, чуваш, пишущий по-русски. В отличие от Казакова он пишет мало и часто перерабатывает свои произведения. По словам Айги, поэзия ему представляется видом "действия" и "связи", которую точнее всего можно выразить словом "священнодействие". В основе его стихотворений лежит глубокая религиозность. В них отражаются видимый мир и невидимый мир, слитые в одно мироздание, скрытые одинаковыми синтаксическими и семантическими шифрами. Стираются границы между духовным миром и земным миром, они становятся взаимопроницаемыми. Тут иносказательный элемент присущ каждому слову. В одном из замечаний к своим стихотворениям (1969/70) сам Айги довольно ясно определяет эту нераздельную двуплановость духовного-бессловесного и словесного-земного слоев: "Во многих более поздних стихах часто встречается тема "предварительной", "первичной идеи" вещей. Мысль о том, что любая вещь, явление даны сперва в "идее" (сперва сотворяется их идея), - сами вещи являются "вторичными двойниками" по отношению к "той идее". Это близко к Платону. Но возникновение их, в стихах, не связано с ним (это - свое интуитивное восприятие) ". Эллиптичность придает его стихотворениям характер шифров. Айги живет в тяжелых условиях в Москве. С 1961 по 1964 год было опубликовано всего одиннадцать его стихотворений. С тех пор его не печатают, и, по-видимому, из-за иносказательного характера его поэзии. Решающую роль в исключении Айги из советской литературы, как кажется, играет не столько вопрос доступности его поэзии или недоступности, сколько неприемлемое для цензуры философское, метафизическое мировоззрение поэта, самостоятельность его мышления.

0

5

Нереалистическую лирику пишут сегодня в СССР и другие поэты. В 1975 году в Швейцарии вышел сборник экспериментальной лирики "Свобода есть свобода", который познакомил русских и немецких читателей с творчеством таких поэтов, как Игорь Холин, Эдуард Лимонов, Всеволод Некрасов и др. Их творчество примыкает к тому, что на Западе называется "конкретной" поэзией. Поэзия такого рода в Советском Союзе не печатается.

Другая область иносказания - это область фантастики. Авторы фантастических рассказов, повестей или романов изображают реальную жизнь сквозь призму нереального. Фантастические явления, о которых они пишут, образно показывают то, что существует реально, даже когда действие переносится на тысячу лет вперед. Зачастую авторы фантастических работ являются сатириками. Они разоблачают недостатки окружающего мира косвенно, то есть показывая их не в прямой реалистической манере, а в вымышленных формах (во времени, месте действия и т. д.). Таким образом, сатира в данном случае принимает более обобщенный характер.

Фантастика всегда иносказательна, причем как раз нереалистичность дает возможность разных толкований. В этой многоплановости лежит и ее преимущество. Андрей Синявский начал писать свои фантастические вещи в 1955 году, то есть в тот момент, когда издание такой литературы в СССР в принципе больше не исключалось. Но ему, кажется, было ясно, что ему не удастся пробить свои фантастические произведения в печать, и он одним из первых после смерти Сталина отправил свои вещи на Запад. Автор сказал мне, что он никогда не рассчитывал на возможность публикации своих вещей в СССР. Но он надеялся, что его псевдоним Абрам Терц так и останется нераскрытым. Широко известно что он, вместе с Аржаком-Даниэлем, ставши тогда всемирно известными, дорого поплатился за свои художественные произведения.

В области фантастической литературы интересна судьба братьев Стругацких, лучших русских фантастов нашего времени. Они начали свой писательский путь одновременно с Синявским, точнее - в 1956 году, в тот год, когда Александр Беляев вернулся в советскую литературу. Поначалу они писали в манере традиционной космической фантастики и, кажется, никаких затруднений с редакторами не имели. Но в 1962 году они перешли к социальной и философской фантастике, которая находится в гораздо более тесной связи с действительностью, чем ориентированная на далекое будущее космическая фантастика. Братья Стругацкие описывают острые общественные проблемы сегодняшней цивилизации, в том числе и советской. Поскольку композиция их произведений очень свободна (они состоят из более или менее самостоятельных единиц) и сюжетная ткань фантастики туманна, нельзя со всей точностью сказать, какое отношение имеют отдельные места к социальной жизни Советского Союза. Часто нет никакой возможности расшифровать иносказательный характер этой фантастики. Но так как два произведения братьев Стругацких пока в СССР запрещены, мы получаем официальное подтверждение тому, что Стругацкие обличают в них явные недостатки Советского Союза. Когда мы в "Гадких лебедях" читаем о золотой доске, на которой высечены слова "Президент - отец народа" (16), то мы можем понять это как намек на культ Сталина, но культ личности существовал и существует и в других странах. Другая цитата из "Гадких лебедей": "Страны, которые нравились господину президенту, вели справедливые войны во имя своих наций и демократий. Страны, которые господину президенту почему-либо не нравились, вели войны захватнические и даже, собственно, не войны вели, а попросту произвели бандитские, злодейские нападения" (117). Кто же, читая это место, не вспомнит ленинские слова о справедливых и несправедливых войнах, произнесенные на Всероссийском съезде в 1919 году? Но какой же советский критик позволит себе сказать, что это иронический пересказ слов Ильича? И чем он докажет действительность этого иносказания? Допуская в данном случае иронию, ему бы пришлось сомневаться в искренности постановлений ЦК, который и в наши дни определяет характер войн тем же образом. Другие сатирические изречения носят более общий характер. Например: "Прогресс - это, кроме всего прочего, дешевые автомобили, бытовая электроника и вообще возможность делать поменьше и получать побольше" (31). Такая критика касается не только Советского Союза, но и современной цивилизации всего мира. Все романы Стругацких многоплановы. Многие фразы имеют несколько значений. Произведения Стругацких можно считать иносказанием как в актуальном, политическом смысле, так и в смысле символичности всякой литературы вообще.

0

6

Иносказательный характер фантастики основывается на нереалистической манере повествования. Писатель пользуется ею зачастую для сатирического освещения злободневных недостатков общества. Однако отнюдь не каждая фантастика сатирична, и сатира может использовать другие приемы, чем свойственные фантастической литературе, чтобы в иносказательной форме достичь своей цели.

Таким приемом является ирония. К иронии прибегнул Владимир Марамзин в своем рассказе "Тяни-Толкай", в котором показывает ленинградский КГБ как организацию, крайне заботившуюся о благополучии литературной жизни. Хотя КГБ "приглашает" писателя побеседовать своим обычным способом - внезапным арестом, в ходе самой беседы сотрудники КГБ обращены к читателю иной стороной, чем сам писатель - а вместе с ним и читатели - могли бы ожидать: они критикуют руководство литературы, с похвалой отзываются о правдивых произведениях, выступают против приспособленцев, даже побаиваются подслушивания. К конце концов, КГБ распоряжается напечатать то произведение, которое сам автор предназначал только лишь для Самиздата. Ирония здесь запечатлевается в образной форме: полковник, ведущий этот либеральный разговор, носит своеобразный пиджак: одна сторона его - часть военного кителя подполковника, другая сугубо штатская. В этом рассказе иносказательный характер двоякий: или все происходящее мы воспринимаем через иронию, то есть отрицательно воспринимаем каждый положительный элемент рассказа, или мы исключаем ироническую, фантастическую подкладку и принимаем рассказ как злую реальность, как метод обмана писателя, как ловушку (для читателя?). Судя по постскриптуму, Марамзин писал этот рассказ в ироническом смысле, но десять лет спустя, прочитав рассказ Войновича "Происшествие в Метрополе", убедился в том, что его возможно истолковать вполне реалистично.

Весьма легко поддается расшифровке иносказательность сатиры Александра Зиновьева "Зияющие высоты". Он лишь изменяет фамилии и названия тех явлений, против которых направлена его сатира. Игре слов "зияющие-сияющие" соответствует "братия-партия". Под "Хозяином" читатель сразу узнает Сталина, под Хряком (покровительствующим Солженицыну) - Хрущева и под писателем "Правдецом" - Солженицына, борющегося за правду. С другой стороны, Зиновьев включил в "Зияющие высоты" столько злободневных московских переживаний, что даже русские читатели, не принадлежащие к его кругу, зачастую многое из этих переживаний не понимают. Несколько дней назад в Лос-Анжелосе я встретился с одним молодым русским научным работником, который хотел написать комментарии к "Зияющим высотам". Если только что опубликованное сатирическое произведение нуждается еще и в комментариях, то это означает, что ему не хватает самого важного элемента истинно художественного произведения - обобщающего смысла.

Самый значительный русский сатирик нашего времени Владимир Войнович, в отличие от своих великих предшественников, Замятина и Булгакова, почти не пользуется методом иносказания. Его "Иванькиада" является документальной повестью. История о том, как советский чиновник Иванько хотел отобрать у него двухкомнатную квартиру, к фантастике не относится, в ней не выдумано ни одно слово, наоборот, автор приводит (методом антитезы) все правовые положения и факты, чтобы сразу отогнать подозрение в неправдоподобности.

Однако, в документальный контекст вставлен вымышленный пассаж. Войнович показывает своего героя на приеме у министра Стукалина, упрекающего Иванько в использовании служебного положения для личных выгод. Подобного разговора в действительности никогда не было. Войнович самой структурой подчеркивает фантастичность господства таких элементарных нравственных начал и тем самым еще ярче указывает на неправдоподобие равноправия всех граждан в Советском Союзе.

Сатирический роман Войновича "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина", в основном, также лишен иносказательных черт. Войнович пользуется художественным приемом "прямой" сатиры, т.е. он разоблачает различные недостатки советской жизни без всякой маскировки, не перенося их в отдаленные времена или другие страны. Единственное, что отделяет его сатиру от сегодняшней жизни - это время действия: начало Второй мировой войны. Но объекты его сатиры - КГБ, колхозная система, партийное руководство, военщина - временем не связаны. Каждая сцена имеет и конкретный смысл в ходе действия, равно как и обобщающее значение. Сила сатиры Войновича как раз в том, что она - в узком смысле этого слова - не иносказательна.

0

7

Однако, Войнович в четырех местах меняет структуру. Он включает в роман изображение снов, и эти сновидения становятся гротесками: тут перемешивается реальное с фантастическим, животные действуют, как люди. В одном из сновидений Чонкин попадает на собрание свиней. Там его принуждают хрюкать вместе со всеми. Аллегория очевидна: перед читателем в гротескном виде - сцена советского совещания, с фарсом-голосованием, где каждый "хрюкает", как указано сверху. Такой типичный вид иносказания у Войновича служит только расширением художественных приемов, а отнюдь не маскировкой из-за цензурных соображений.

Один современный русский писатель написал даже сатиру на само иносказание. Это - Генрих Шахнович, проживающий с 1973 года в Израиле. В коротком рассказе "Не переводя дыхания" он подтрунивает над одним писателем, который нашел способ разоблачения любых недостатков в советской повседневной жизни, не имея никаких затруднений с цензурой. В своем произведении он перенес действие в капиталистическую Италию и объявил это сочинение переводом одного итальянского автора - "прогрессивного, но не коммуниста". "У нас это любят". Когда же его "автор" стал слишком известен и "итальянские друзья" никак не могли его найти, он стал "переводить" другого автора (прогрессивного, но не коммуниста) другой капиталистической страны. Тот тоже разоблачал недостатки, социальную несправедливость и страдания простых людей. Эта гипербола иносказательности в творчестве советских писателей с особой сжатостью представляет поставленную нами проблему.

В рамках этого доклада трудно перечислить различные мелкие иносказательные ситуации, образы, отдельные фразы, слова, которые встречаются во всех советских литературных произведениях, претендующих хотя бы на отдаленную правдивость и проблемность. Вот, например, Илья Эренбург, описывая возвращение Марины Цветаевой на родину, пишет следующее: "Эфрон погиб. Аля была далеко" (Люди, годы, жизнь, т. 2, Москва, стр. 379). Слово "далеко" является камуфляжем того трагического факта, что дочь Цветаевой была арестована и посажена в лагерь.

В данном примере не совсем ясно, прибегнул ли автор к иносказанию, чтобы утаить слово "лагерь" из-за цензуры, или редактор-цензор заменил его сам, чтобы замаскировать массовые нарушения законов советскими органами. Кому выгодна такая иносказательность?

Нельзя в этой связи не упомянуть исчезновение фамилии Сталина из литературных произведений после 1956 года. Сталинские решения стали решениями партии, сталинская пехота - советской пехотой, партия Ленина-Сталина - партией Ленина (множество примеров в повести Вершигоры "Люди с чистой совестью"). Однако, когда партия опять заменила открытое разоблачение сталинской тирании на ограниченное признание Вождя народов, термин "сталинист" заменился термином "догматик" (например, в пьесе Розова "Перед ужином"). Все эти иносказательные выражения связаны с тщетным стремлением партии задним числом подчистить свою историю и ограничить упоминание теневых сторон прошлого и настоящего.

0

8

Однако, нельзя считать, что все весьма отрицательные явления в советской литературе появляются только в иносказательном виде, в то время как в русской зарубежной литературе они открыто изображаются. Приведем еще один - и последний - пример. Для социалистического общества типична так называемая "гражданская казнь" как способ расправы с нежелательными лицами. При этом личность уничтожается психически, заранее подготовленными выступлениями, псевдодемократическим голосованием, критикой и самокритикой. Недавно мы имели возможность познакомиться с документальным изображением такой гражданской казни в книге Ефима Эткинда "Записки незаговорщика". Но гражданскую казнь во всем ее безобразии изображает и Трифонов в повести "Дом на набережной", и Тендряков в повести "Затмение". Трифонов пользуется приемом перенесения действия в историческое прошлое (действие происходит в 1948 году), Тендряков пишет о наших днях. Его герой открыто обличает недостаток гражданского мужества ораторов и присутствующих и подчеркивает правоту жертвы этой гражданской казни. Однако последствия для героя, отчаянно протестующего, в повести остаются открытыми. Конечно, Трифонов и Тендряков во многом не пишут всей правды, но граница между позволенным и запрещенным в советской литературе, между тем, о чем можно открыто писать, о чем можно иносказательно, - весьма неотчетлива. Она зависит от текущего момента, от данного писателя и многих случайностей.

Формы иносказания в современной русской литературе весьма различны. Анализ этих форм показывает, что некоторые из них встречаются исключительно в напечатанных на Западе произведениях, другие преобладают в советских изданиях. Нереалистические произведения, в виде сюрреалистических романов или абсурдных пьес или конкретной поэзии, встречаются только за границей. Фантастика печатается здесь и там, но как только в ней появляется элемент сатирической иносказательности, подразумевающей советское общество, то ему нет места в советской литературе. Перенесение недостатков советского общества в историческое прошлое или в другие страны, фашистские или капиталистические (вымышленные или действительные) государства является типичной формой иносказания литературных произведений, изданных в СССР. Однако при этом границы определены нетвердо.

Возвращаясь к исходному вопросу нашего симпозиума о существовании одной или двух русских литератур в наши дни, мы думаем, что термин "иносказание" помогает объяснить некоторые явления русской литературы, отличающие ее подцензурную часть от свободной. Но в основном эти явления входят в общее русло литературных приемов, в особенности это касается различной техники многопланового изображения. Их анализ показывает, что сегодняшняя русская литература едина, невзирая на то, где она издается и признает ли в данный момент советская власть то или иное произведение или нет. То, что называется русской советской литературой, - это только часть всей русской литературы. Мы, живущие в свободном государстве, имеющие возможность смотреть на литературу как на автономную силу, можем ответить на нашем симпозиуме на этот вопрос прямо: сегодня нет двух русских литератур, но есть разные русла в единой русской литературе.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » В. Казак (Кельн) Формы иносказания в современной русской литературе