Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » Ж. Нива (Женева) К вопросу о "новом почвенничестве": моральный и...


Ж. Нива (Женева) К вопросу о "новом почвенничестве": моральный и...

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Ж. Нива (Женева)

К вопросу о "новом почвенничестве":
моральный и религиозный подтексты "Царя-рыбы" Виктора Астафьева


ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981



"Царь-рыба" - "повествование в рассказах". Один этот подзаголовок привлекает внимание. И на самом деле, повествование развивается на старинный лад, медленно, извилисто, как будто бесцельно, "по-недотепски". Жанр не поддается четкому определению. Повесть - не повесть, хроника - не хроника. Но также и не дневник. Скорее что-то вроде "Очарованного странника" Лескова, что-то от замедленного повествования Шмелева, преобладание лирического тона. Лирическое "я" автора организует сложные, даже темные дебри рассказа: то память восстанавливает кусок детства в Сибири, то взволнованность окрашивает самые публицистические страницы, обращенные против "пиратов" современного мира, то философская задумчивость замедляет рассказ и стирает грани событий, как в библейских Притчах или в Экклезиасте, в "мудрых" книгах. Поражают неторопливость повествования (в контрасте со всей школой "городской прозы"), осложненность языка и умение "угадывать" людей. (Зачем изучать иностранные языки, спрашивает Астафьев в "Литературном обозрении", 1976, 10, если мы не знаем, как говорят, плачут, поют миллионы наших соотечественников, миллионы сибиряков?.. "Разве не стыдно не знать языка, на котором говорит миллионная Сибирь?")

По образцу Енисея, той символически величественной реки жизни, которая составляет фон и стержень всего рассказа, повествование течет медленно, течет неведомо куда. Готовой цели нет - ни в жизни, ни в повести. Это старый урок Экклезиаста (гл. III), почти буквально процитированного (1) :

    "Всему час и время всякой вещи под небом:

    Время рождать и время умирать; время насаждать

    и время вырывать насаженное;

    Время убивать и время лечить; время разрушать и

    время строить...

    Так что же я ищу? Отчего мучаюсь? Почему? Зачем?

    Мне нет ответа".

Вот именно это отсутствие целеустремленности, это принципиальное философское беспокойство определяют ход повествования, "неторопливые рассказы у костра", созерцательность главных эпизодов.

0

2

Астафьев - опытный писатель, мастер новеллы, малого жанра; "Царь-рыба" - своего рода итог долгой литературной карьеры. За этой книгой -притчей явно чувствуется религиозный подтекст, и мне кажется, что это не чуждо нашей теме.

Я не буду говорить обо всех эпизодах, отмечу лишь три из них, посвященные животным: собаке Бойе, зверски пристреленной конвоиром за то, что она узнала своего хозяина-арестанта, самой Царь-рыбе, чуть не погубившей опытного браконьера Игнатьича в потрясающем поединке, и медведю, "хозяину тайги", "разодравшему бедного Петруню насмерть". Мы узнаем о быте сибиряков, о суровой жизни отца рассказчика, десятника на дровозаготовках, о шалой любви к рыбалке, о жизни охотников на песца на зимовках в тундре, где "жуть и восторг охватывают душу" и одинокие люди в страшные пурги, когда уже "все переговорили и все переделали", начинают неистово драться и сходить с ума...

Астафьев прекрасно знает сибирский быт, запомнил сибирские лица и слова; но книга его не этнографическая. Он воспевает суровую северную жизнь, всепоглощающие страсти смельчаков, изумительную красоту леса, реки, тундры, чувство "долгожданной миротворности", вызываемое этой природой. На первый взгляд может показаться, что мы имеем дело с "экологической" повестью, темой модной и в СССР. "Енисей на наших глазах обращается в цепь колоссальных водохранилищ, и в этой связи резко изменяются экологические условия всего региона. А это ведет к ломке сознания коренного населения" (один из участников "круглого стола", посвященного Астафьеву "Литературным обозрением"). "Царь-рыба" - это, действительно, вопль о погубленной природе, крик о жадности "туристов", едкая сатира на современного человека - потребителя природы.

Но дело совсем не в экологии. Речь идет о непосредственном чувстве дома, родины как родного дома. Дом этот загрязнен жадными людьми. "Хорошие сплошь на земле люди живут. Зачем вот только жадничают, в рвачестве доходят до потери облика, живут разъединенно, заглазно?" (IV, 80). Астафьев сокрушается именно об этой потере облика.

Советская критика неуклюже обсуждает моральное значение повести. Она ее приветствует, но не уверена в подлинном ее смысле. Осуждается браконьерство, но почему не все браконьеры? Ответ в данном случае простой: не в браконьерстве дело, а в жадности и в моральном обезображении, когда "забывается в человеке человек".

В основе повести - глубокое чувство грехопадения: человек виновен, человек портит подаренный ему мир. Забывается детство мира и детство человека, когда человек чувствовал "кожей мир вокруг". Социальная жизнь сурова, безжалостна. Человек - сирота на этой земле: "Скоро отрываться ему от семьи, уходить в ученье, в армию, к чужим людям, на чужой догляд". Человек зреет, т.е. черствеет: "С возрастом я вызнал: радость кратка, преходяща, часто обманчива, а печаль вечна, благотворна, неизменна". Не в экологии дело, а в самой жизни: "Выживают с реки, с леса, скоро со свету сживут".

У смелого рыбака Командора убита дочь в глупой автомобильной катастрофе: "Непомерно тяжело ему стало носить свою душу, словно бы обвисла душа и пригнетала Командора к земле, ниже, ниже..."

Спасают человека чувство вины и чувство богатства. Виновность - она душит Игнатьича во время страшного поединка с чудовищной рыбой. Рыба уводит его в ледяные воды, рыба ранит его в ногу, в точности как ангел - Иакова. "Господи! да разведи ты нас!" - шепчет его душа. И тогда всплывает острое чувство вины перед оскорбленной женщиной : много лет тому назад Игнатьич преступно оскорбил Глашку. "Пришла пора отчитаться за грехи, пробил крестный час" (IV, 77). "Бесследно никакое злодейство не проходит, и то, что он сделал с Глахой, чем, торжествуя, хвастался, когда был молокососом, постепенно перешло в стыд, в муку".

Вина перед женщиной - вдвое тяжелее: "Женщина тварь божья, за нее и суд и кара особые". А отвечает Глаха своему раскаявшемуся обидчику, как мог бы ответить персонаж из "Власти тьмы": "Пусть вас Бог простит, Зиновий Игнатьич, а у меня на это сил нету, силы мои в соленый порошок смололись, со слезьми высолились". Игнатьич отрекается от рыбачества, переселяется во Фрунзе, становится сектантом и "живет будто в великий пост все время".

"Пришла пора отчитаться за грехи" - может быть, в этом скрытый смысл повести. Астафьева нельзя назвать открыто верующим, но весь его мир пропитан крестьянским религиозным мироощущением.

Чувство братства - оно связывает рассказчика, "мчавшегося по ясному голубенькому небу в Москву учиться уму-разуму", со всеми простыми сибиряками, с братом Колей и с "разнесчастным" блаженным Акимом: "Будет ли, не будет удача - жить союзно. Поглянется ли, не поглянется какое слово старшего - не прекословить и зла друг на дружку не копить".

0

3

Аким, сын наивной и бесхитростной долганки и захожего русского охотника, олицетворяет все доброе в человечестве. Он родился в бараке на диком острове от случайного отца и матери-блудницы, но он бесконечно благодарен за дар жизни:

"Подарила ему братьев и сестер, тундру и реку, тихо уходящую в беспредельность полуночного края, чистое небо, солнце, ласкающее лицо прощальным теплом, цветок, протыкающий землю веснами, звуки ветра, белизну снега, табуны птиц, рыбу, ягоды, кусты, Бога-ниду и все, что есть вокруг, все-все подарила она!"

Вот это чувство, что все мы прикреплены к "древу жизни", и есть самый стержень астафьевского мировоззрения.

В тайге, на диком севере, оно крепнет; там лучше проявляются и самообман человека, и невозмутимость природы.

"Тайга и звезды на небе были тысячи лет до нас. Звезды потухали иль разбивались на осколки, взамен их расцветали на небе другие. И деревья в тайге умирали и рождались, одно дерево сжигало молнией, подмывало рекой, другое сорило семена в воду, по ветру... Нам только кажется, что мы преобразовали все, и тайгу тоже. Нет, мы лишь ранили ее, повредили, истоптали, исцарапали, ожгли огнем. Но страха и смятенности своей не смогли ей передать, не привили и враждебности, как ни старались".

Именно эта черта глубоко отличает Астафьева от идеологически направленных советских произведений, вроде "Русского леса" Леонова. Нет диалектики социальной борьбы, нет демиургического дела, нет скрытого врага, вроде Грацианского. Люди не делятся на деятелей и скрытых паразитов. Главное - моменты приобщения к чему-то высшему.

Леонов варьирует пушкинского Сальери: "Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и выше". Астафьев, всем подтекстом своей книги, дает понять, что "есть правда выше". И это не просто отголосок толстовских исканий: небо над Аустерлицем, старый дуб, образы жизни-реки и человеков-капель. Хотя, по-моему, Астафьев, безусловно, перекликается с Толстым.

"Я закинул руки за голову. Высоко-высоко, в сереньком, чуть размытом над далеким Енисеем небе, различил две мерцающие звездочки, величиной с семечко таежного цветка-майника. Звезды всегда вызывают во мне чувство сосущего, тоскливого успокоения своим лампадным светом, неотгаданностью, недоступностью. Если мне говорят "тот свет", я не загробье, не темноту воображаю, а эти вот мелконькие, удаленные, помаргивающие звездочки".

"Казалось, тише, чем было, и быть уже не могло, но не слухом, не телом, а душою природы, присутствующей и во мне, я почувствовал вершину тишины, младенчески пульсирующее темечко нарождающегося дня - настал тот краткий миг, когда над миром парил лишь божий дух един, как рекли в старину".

0

4

Любование природой доходит до какого-то религиозного экстаза:

"На заостренном конце продолговатого ивового листа набухла, созрела продолговатая капля и, тяжелой силой налитая, замерла, боясь обрушить мир своим падением".

Эпизод с каплей на конце листа весь пронизан именно пантеистическим ощущением, религиозным чувством.

Такое внимание к деталям и к красоте мира ведет нас, почти без нашего читательского ведома, к сознанию осмысленности мира.

"В глуби лесов угадывалось чье-то тайное дыхание, мягкие шаги. И в небе чудилось осмысленное, но тоже тайное движение облаков, а может быть "иных миров иль ангелов крыла"? В такой райской тишине и в ангелов поверишь, и в вечное блаженство, и в истле-вание зла, и в воскресение души".

Острое чувство вины, ослепляющее чувство одухотворенности мира - весь этот религиозный подтекст частично замаскирован, частично высказан в идеях и категориях нового почвенничества. Астафьев принадлежит к новым почвенникам непосредственно. Главные его духовные стремления, раскрывающиеся лишь частично, окрашены в славянофильские тона.

Сибирский север, который Астафьев описывает с такой любовью, у него, как и у Солженицына, - словно бы квинтэссенция "русскости", внешней грубости, соединенной с внутренней чистотою, незащищенностью:

"Все мы, русские люди, до старости остаемся в чем-то ребятишками, вечно ждем подарки, сказочки, чего-то необыкновенного, согревающего, прожигающего нашу, окалиной грубости покрытую, а в середке незащищенную душу, которая и в изношенном, истерзанном, старом теле часто исхитряется сохраняться в птенцовом пухе" (IV, 32).

Отметим одно - славянофильский парадокс о молодости, даже "птенцовой" молодости старой и истерзанной России. И.Аксаков, Хомяков мыслили о России не иначе.

Как и у Солженицына, Северо-Восток у Астафьева - носитель истинно русских ценностей. Житель Севера рассчитывает только на себя, но почитает общину людей:

"Он везде и всюду обходился своими силами, управлялся один, но был родом здешний - сибиряк и природой самой приучен почитать "опчество", считаться с ним, однако шапку при этом лишка не ломать, или, как здесь объясняются, - не давать себе на ноги топор уронить".

Он человек волевой, упорный, знает "всепоглощающую страсть, от которой воет кость, слепнет разум".

0

5

Его язык - красочный, сочный, богатый пословицами ("день меркнет ночью, человек - печалью"; у Солженицына: "зачем в люди по печаль, коли дома навзрыд?").

Его дела - умные, "с древней мужицкой хитрецой".

Он ненавидит город, "городскую рвань: живи от гудка до гудка, харч казенный, за все плати..."

Бегут от Севера люди слабые, испорченные современной цивилизацией, людишки, расслабленные тягой на юг :

"Командор летел вниз по течению, в распахнутые врата реки, к тому самому Северу, который всем охотно дарили и в песнях, и в кино, и наяву за подъемные деньги, да мало кто его брал! Наоборот, людишки, даже местные, коренные, снимались с насиженной земли, уезжали в тепло, к морю Черному и Азовскому, в Крым, в Молдавию, к вину дешевому, к телевизору поближе, от морозов, от рыбнадзоров, от ахового снабжения, от бродяг-головорезов, от рвачей, подальше!"

Коренные северяне покидают Север, но прибывают "инородцы" и делаются истинными северянами, как, например, тот же Командор, кавказец, которого "какими-то ветрами занесло на Енисей" и который стал отважным "пиратом" Опарихи.

Вспоминается солженицынский Спиридон, когда читаешь об Акиме:

"Что любил Спиридон - это была земля. Что было у Спиридона - это была семья".

Спиридон со своей меркой: "волкодав прав, а людоед нет". Спиридон, через которого понимает Нержин, что народ можно узнать только по душе.

Аким - верный сын русского народа; его сформировала дружная артель грубых, но чистых сердцем рыбаков; в нем запечатлелось воспоминание об артельской ухе, пире, не богатом, но братском, когда всеми овладевает "пусть не счастье, всего лишь сердечное высветление, приходящее к человеку, который делает добро и удовлетворяется сознанием, что он способен его сделать. И не потерян, значит, для семьи, для дома, для той, другой, утраченной жизни".

У Астафьева мы находим больше, чем шаблонное почвенничество. У него, как и у Валентина Распутина и у некоторых других, обнаруживается острая духовная жажда. Советская идеология присутствует у него лишь как одно из конкретных данных бытовой панорамы. Главное стремление, пусть тревожное, пусть смутное, - к "просветлению". Я бы даже отважился увидеть в его царь-рыбе христианский символ, а в поистине замечательной сцене поединка рыбы с человеком - поединок русского человека и христианской веры. Я не остановился на очень многих сторонах этого очень богатого, очень интересного повествования. Я мог бы провести параллель с "Моби Диком" Мелвила. Но это не главное. Главное - то, что Астафьев, бесспорно, говорит языком истинно русским в том смысле, что между ним и XIX веком нет разлома, между ним и русской эмиграцией нет разобщенности. Разлом был между Шмелевым и Бабелем. Я не вижу разлома между почвенниками в СССР и почвенниками в зарубежье.

0

6

Позвольте, однако, сделать важную оговорку. Я отнюдь не считаю, что "многоплановость", символичность астафьевского повествования позволяет говорить об эзоповском языке. Астафьев ищет. Как и самые лучшие голоса в советской литературе, он отверг готовые ответы и ищет в наглядности быта источник глубинной жизни, "живой воды". Его текст изобилует пластами и слоями именно потому, что жизнь не кажется ему одноплановой. Кажется, будто он обращается не к читателю, не к обществу или к вождям, но, прежде всего, к самому себе... И эта перемена в адресате литературного текста мне кажется важной. Текст Астафьева написан не по заказу (хотя бы социальному), он звучит как речь, обращенная к самому себе. Эта новая установка означает целый литературный переворот и оправдывает заметный отход Астафьева от общественных проблем.

Но Астафьев входит в более широкую панораму советской литературы в целом. Недаром пишет Солженицын в "Теленке", что на поле советской литературы, как ни выжигали в нем все, что дает питание и влагу живому, а живое все-таки выросло". Перекличка между почвенниками за рубежом и почвенниками в самой России не случайна, она очень важна. Почвенническая тематика, смесь религиозных поисков с обостренным национализмом общи для части советской литературы и части русской литературы в эмиграции. Даже споры вокруг почвенничества иногда сближают происходящее в СССР и происходящее в эмиграции. Эмигрантская оторванность от реальной жизни, случается, лишь заостряет и доводит до парадокса тему "затаенной родины". Принадлежность к одной культуре, общность поисков и мечтаний, параллелизм вариаций на тему "отсутствующей и присутствующей России" становятся, по-моему, все более очевидны.

ПРИМЕЧАНИЯ

(1) Все цитаты по журнальному изданию "Царя-Рыбы". См. "Наш современник", 1976, №4, 5, 6.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » Ж. Нива (Женева) К вопросу о "новом почвенничестве": моральный и...