Россия - Запад

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » М. Розанова (Париж) На разных языках


М. Розанова (Париж) На разных языках

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

М. Розанова (Париж)

На разных языках

ОДНА ИЛИ ДВЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТУРЫ?(Сб.) ---  Lausanne, Ed. L'Age d'Homme, 1981



На нашем собрании много говорилось о взаимодействии двух культур - советской и эмигрантской. А мне хотелось бы обратить ваше внимание на другую сторону этой проблемы - куда более драматическую. Поэтому я назвала свое выступление "На разных языках", и будет оно не про то, как мы понимаем друг друга, а как мы друг друга не понимаем и в чем трудности взаимного понимания.

Помню, когда мы приехали в Париж, меня поразила удивительная чистота русского языка у представителей старой эмиграции. Это был словно какой-то волшебный заповедник русского языка.

Но вот в качестве ответного дара я предложила в одном доме послушать записанную на пленку песню Высоцкого, которую мы привезли с собой. Это была одна из лучших его песен и, на наш взгляд, тоже своего рода жемчужина современной русской словесности.

Песню вежливо прослушали и сказали, что Шаляпин пел лучше - "потому что не хрипел и не кричал", да и язык в песне какой-то корявый, безграмотный...

Так впервые возникла эта тема - НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ.

К своему выступлению я выбрала два эпиграфа :

- Здравствуй, кума!

- На рынке была...

- Аль ты глуха?

- Купила петуха...

Русская прибаутка

... Распалась связь времен !..

"Гамлет"

Когда-то Маяковский писал о высокой поэтической лексике и устаревшей литературной традиции, что в этом словаре "соловей" - можно, а "форсунка" - нельзя, "конь" - можно, а "лошадь" - нельзя. То есть можно употреблять в поэзии лишь апробированную многократным употреблением, авторитетную, возвышенно-красивую лексику.

0

2

Мы здесь, в эмиграции, столкнулись с более интересным и широким явлением, которое касается не только поэтического, литературного, но общенародного, разговорного русского языка. Какие слова употреблять можно, а какие нельзя...

Какие слова, посмотрим, выносятся в русской эмигрантской прессе во главу угла ? В загадки, в шарады, в кроссворды, то бишь, по-здешнему, по-старославянски, так сказать, - в "крестословицы"?.. - "Визит", "Портшез", "Портмоне"...

И здесь же, рядом с этими крестословицами, в русской эмигрантской газете читаем письмо-протест - против ужасного, вульгарного, нарушающего все законы русского языка, нового слова "раскладушка", занесенного на Запад советскими диссидентами. Необходимо говорить, поясняют нам, - не "раскладушка", а "раскладная кровать"...

Итак, по старому : "портшез" - можно, "раскладушка" - нельзя. И в литературе, и вообще в языке.

И мы, бывшие советские люди, всю жизнь спавшие на этих самых "раскладушках" и не видавшие в глаза никакого "портшеза", вступаем в спор, в диалог. Звучит он примерно так : мы говорим "раскладушка", а слышим в ответ, как эхо, - "портшез",

- Раскладушка!

- Портшез!

- Раскладушка!

- Портшез!

- Раскладу...

Но все тише, все неувереннее звучит наша протестующая "раскладушка", и медленно, торжественно, как трон на колесиках, въезжает "портшез" и становится на место действительности как норма языка. Как мечта о милой, доброй, дворянской России, которой давным-давно уже нет. России - нет, а портшез остался и царствует.

Вот в чем проблема, и вот в чем разрыв.

Законны и понятны эти охранительные задачи старшей эмиграции, этот принципиальный консерватизм в языке, противостоящий одновременно и русской революции, и западному окружению, в которое попали носители русской культуры, ее цвет и надежда. Пока там, в России, истребляли и глумились, здесь надо было - сохранить.

Ну и - сохранили. Носители вымерли естественной смертью, а язык остался. Все чужеродное, то есть отклонявшееся от нормы, выбрасывалось, вызывало подозрение - будь то хоть Марина Цветаева, Алексей Ремизов, Набоков...

0

3

И вот теперь мы, россияне другого поколения, попали в этот град-Китеж. На каком языке прикажете нам разговаривать - на древнерусском ?

Для ученого эмиграция - это безусловно прекрасный эксперимент, поставленный самой историей, разделившей язык на два языка, одну культуру - на две параллельные. А людям и писателям, единой литературе, это - трудно.

Может быть, одна из проблем этого разногласия, этого нашего разноязычия, упирается в то, какие литературные силы эмигрировали после революции и какие (в прямом и переносном смысле) теперь. Тогда, конечно, выехал цвет русской интеллигенции. Но большинство в этом букете составляли писатели-реалисты: Бунин, Шмелев, Куприн, Зайцев и даже Максим Горький. Возможно, это произошло потому, что реалисты вообще составляли большинство в российской словесности. А возможно, и оттого, что реалисты, ищущие правды, реальнее представляли и видели тогда, что происходит, и, как истинные демократы , возненавидели советскую власть и подробно описали, как это бывает на самом деле, когда происходит революция.

Этой гвардии прозаиков-реалистов соответствовала и на собственно-поэтическом языке вторила вывезенная за границу традиция акмеизма, или, как ее называют иногда, "петербургская школа". Она-то (уже с парижской нотой, внесенной в поэзию эмиграции) и задавала тон. О "петербургской школе", как наследнице русской поэтической культуры, прекрасную работу написал В. В. Вейдле, сам по вкусам убежденный петербуржец.

Речь, таким образом, идет о довольно устойчивом стиле акмеистической выкройки, который занял привилегированное, господствующее положение в эмигрантской поэзии. Как всякий стиль, сам по себе, он достоин восхищения. Но меня в данном случае интересует лишь одна его сторона - его функция законодателя вкусов и хранителя традиций в поэтическом языке. Именно акмеизм (да еще с упором на Санкт-Петербург, вывезенный за границу) отвечал задачам стабильности, консервации языка и внушал его приверженцам сознание элитарности, столичного превосходства и преемственной связи с лучшим, что было в русской культуре старой, дореволюционной эпохи.

Но здесь же, на этой базе, поэзию подстерегала опасность - омертвения и вырождения языка. И сам акмеизм, как школа, как система, таил в себе эту опасность. Своей идеей равновесия в стихе всех словесных средств, своим отказом от широких, концептуальных задач, поставленных еще символизмом, самодостаточной замкнутостью поэтической картинки, являющей собою образ микрокосма, - акмеизм способствовал созданию кораллового островка в океане современности или "петербургского стиля", живущего уже вне России и как бы вне времени, вопреки всем революциям. Ведь даже в пору своего расцвета акмеизм (как и любое отдельное стихотворение, выполненное по его законам и нормам) представлял собою некое подобие острова или замкнутое в себе эстетическое предприятие. А если на этот остров вы перенесете еще Петербург, пусть даже с остатками лучшего, что в нем когда-то было, то вот вам и обеспечена болезнь изоляционизма и минимализма, какою страдает язык эпигонов этой школы.

0

4

Акмеистическая "прекрасная ясность" оборачивается элементарной понятностью и доступностью стихов для рядового читателя; гордый эстетизм акмеистов обращается в привычку "говорить красиво"; идея художественного равновесия подменяется обыкновенной нейтрализацией поэтической речи, предпочитающей, как норму, некий безликий "средний стиль", то есть, попросту говоря, отсутствие стиля. Хранение традиций уступает место инертности языка и сознания.

Пародии на акмеизм можно найти ныне в любой эмигрантской газете. Хотя авторы, быть может, и не слыхивали ни о каком акмеизме, а просто пишут, как принято писать, - стихами.

Вот, например, стихи 1978-го года - о рыбных закусках, навевающих приятные российские воспоминания.

    Семга, рыб копченых царь,

    Розовеет, как янтарь

    Претончайшими ломтями,

    Будто розы лепестками...

     

    В хрустале икра лежит,

    Черным жемчугом рябит...

    Да лукавая селедка

    (Без нее скучает водка),

     

    Распластавшись в два ряда -

    К рюмке лучшая еда,

    Хоть и смотрит невеличкой

    Под лучком да под горчичкой...

     

    Да сухой донской балык,

    Услаждающий язык...

Разумеется, стихи могут быть и более гладкими по своему формальному качеству, и более возвышенными по духу и умонастроению. Но это не меняет существа проблемы, не меняет мнимого или подлинного Петербурга, который лежит в основании этой языковой инерции. Ведь не случайно же лучшие и тончайшие выразители "петербургской школы" проявляли в эмиграции порой удивительную глухоту к тому живому и новому в литературе, что доносилось иногда из России. Точнее говоря, глухоту даже и не обязательно к новому, а к звукам диссонирующим, нарушающим застывшую красоту Петербурга, будь то хотя бы поэма Блока "Двенадцать" или "Сестра моя - жизнь" Пастернака, то есть вещи достаточно ранние по времени, иногда даже более ранние, чем началась сама эта эмиграция.

И это не политический, а собственно языковой, стилистический барьер, почему, допустим, Георгий Адамович, преклоняясь перед Блоком и ставя его рядом с Пушкиным, считал "Двенадцать" поэтическим срывом, а Пастернака упрекал в излишней метафоричности. Или Вейдле, любя и понимая, как мало кто, Мандельштама, его поздние "диссонансные" стихи рассматривает все же как некий надлом самого вещества поэзии, вызванный страшными бедствиями и гонениями, которым подвергся поэт. А ведь, казалось бы, Мандельштам был самым блистательным "петербуржцем", пока не дошло дело до диссонансов и стилистических снижений, режущих ухо сторонникам более спокойного и нейтрального, подмороженного, словесного равновесия.

Георгий Адамович в "Комментариях" перефразирует знаменитый афоризм Леонтьева : "Надо поэзию подморозить, чтобы она не сгнила". В этом "подмораживают" он и усматривает особое призвание поэтической эмиграции, противостоящей новациям эпохи в виде Маяковского, Пастернака, Цветаевой. "Петербургская школа", выехавшая в Париж, и являет собою образ "подмороженной" поэзии.

0

5

И это не вина и не ошибка отдельных лиц, отдельных писателей и критиков, а трагедия эмиграции в целом, которую сама она далеко не всегда в состоянии осознать.

В этой связи я позволю себе сослаться на "Воспоминания" Нины Берберовой, касающиеся, в частности, проблемы стиля в 20-е и 30-е годы, т. е. в эпоху относительного процветания русской литературы за рубежом:

"Нашим несчастьем, трагедией нашей, 'младших' в эмиграции, было именно отсутствие стиля, невозможность обновить его. Стиля не могло быть ни у меня, ни у моих сверстников. Один Набоков своим гением принес с собой обновление стиля...

"Старшие" откровенно признавались, что никакого обновления стиля им не нужно, были старые, готовые формы, которыми они так или иначе продолжали пользоваться, стараясь не замечать их изношенности. Те из младших, которые были талантливы, только могли модулировать эти формы... "Безвоздушное пространство" (отсутствие страны, языка, традиций и - бунта против них, как организованного, так и индивидуального) было вокруг нас не потому, что не о чем было писать, а потому, что при наличии тем - общеевропейских, российских, личных, исторических и всяких других - не мог быть создан стиль, который соответствовал бы этим темам.

Было также усиленное давление со стороны тех, кто ждал от нас продолжения бунинско-шмелевско-купринской традиции реализма ... Попытки выйти из него никем не понимались, не ценились.

Проза Цветаевой - едва ли не лучшее, что было в эти годы, - не была понята. Поплавский был прочтен после его смерти, Ремизова никто не любил. Я сама слышала, как Милюков говорил: "Окончил гимназию, окончил университет, а Цветаеву не понимаю..."

Эстетических идей не было почти ни у кого, словно из века символизма мы шагнули назад, когда считалось, что для писания стихов нужны известные правила, а проза пишется самотеком...

Публика хотела театра реалистического, она мечтала видеть на сцене, как пили чай из самовара...

В моих стихах, как и в прозе, была в то время та "полуформа", которую можно найти в стихах почти всех моих сверстников..."

Картина, нарисованная Берберовой, быть может, покажется слишком мрачной. Но нам важны здесь не оценки и не степень приближения к истинному положению дел в то или иное десятилетие, а тенденция или симптомы, с последствиями которых мы сами сейчас сталкиваемся. Спустимся теперь с сияющих высот поэзии и прозы, формы и "полуформы" (как удачно определила Берберова эту стилевую доминанту). Сойдем в низины нынешнего языка и вновь раскроем эмигрантскую газету, газетные крестословицы. Они полезны в том отношении, что позволяют увидеть воочию уровень языкового сознания (и не только языкового), уровень, рассчитанный, разумеется, на относительно массовый спрос и средний читательский вкус. Можно говорить даже об особого рода "эстетике" этих сказочных шарад с их достаточно устойчивым, любимым ("поэтическим") лексиконом, с их грамматикой и географией.

Порою это звучит очень трогательно, порою же наводит ужас призрачностью, вымороченностью жизни, которая стоит за ними, за этим эмигрантским набором традиционных слов и понятий. И это все - хочется спросить, - все, что мы вывезли из России и что накопили в диаспоре?!.. Пройдемся по горизонтали, пройдемся по вертикали. Следуют вопросы с намеками на какое-то слово. По горизонтали, например, следует :

1. Он приятен в жареном виде и обязательно с гречневой кашей... - догадываемся радостно : "поросенок"!

2. Мужское имя (упоминается где-то у Пушкина).

3. Древне-славянское название дикого буйвола (город во Франции) - подозреваю, что это "Тур".

4. Испанское вино (город в Испании) - хором: "Малага"!

5. Река в России, впадающая в Каспийское море - вот это уже трудно догадаться...

6. Насекомое из басен Крылова. 1. Треть хрюшки.

8. Инициалы имени и фамилии знаменитого русского полководца, увековеченного на одной из мраморных досок в Георгиевском зале Московского Кремля.

9. Старинная русская мера веса.

10. Грызуны, водятся в Южной Америке (похожи на зайцев, мясо съедобно).

11. Сестра Наполеона.

12. Известная станция ж. д. на пути из Новосибирска в Иркутск, 1600 км от Новосибирска (там поезд стоит 10 минут, так что можно прогуляться в буфет и выпить рюмку-другую для поднятия настроения). - Встречный вопрос: -В каком году автор там прогуливался?

0

6

Или появляется - тоже по горизонтали - изысканная и сложная топонимика: сплошь одни названия рыбных кушаний, с параллельной рекомендацией, какую рыбу под каким соусом лучше готовить.

И видится что-то загробное, глубоководное в этом перечне рыбных пород, вдруг вплывающих в кроссворды, как память о прекрасном.

Но спасемся - и вынырнем из глубины на поверхность - по вертикали. Читаем, с трудом разбирая слова и знаки пунктуации: "место для хранения сена" (наверное, имеется в виду -"сеновал") ; "кушала" (глагол женского рода, ищущий синоним "ела") ; и - "правый приток Волги" ("Ока").

Что это такое? Да ничего особенного. Ничего страшного. Способ самообороны, самосохранения языка, которому пришлось худо и который напоминает читателю, что в Волгу впадает Ока, а Волга, в свою очередь, впадает в Каспийское море. Что сено, как полагалось в старые времена, хранится на сеновале. А слово-глагол "кушала" означает всего-навсего "ела"... Вот эта мысль, эта нить и пронизывает поэтику русских эмигрантских крестословиц: не забыть и донести до потомства традицию в виде смысла самых простых слов. Возврат к азбуке, к истории, к своему корню.

А тут еще новоприезжие лезут со своими "раскладушками", усложняя и искажая язык своими претензиями на какое-то слово в искусстве. Какое может быть новое слово, когда уже один лексикон, сам словарь эмиграции - поэтичен и может читаться и писаться как истинные стихи?

Возьмем не каверзные вопросы кроссвордов, но откровенные ответы, которые печатаются, спустя некоторое время, в газете, если читатели, допустим, не разгадали шараду или разгадали неправильно. Эти слова-ответы хочется располагать столбиком, в форме стихов, деленных на строфы и снабженных если не ритмом, то метром. Это - поэзия и поэтика. Вот послушайте, почувствуйте замкнутый круг и тайный жар и пафос русского эмигранта. Читаю разгадки загадок, ответы на крестословицы:

0

7

Поросенок

Онега

Около

Слеги

Питирим

Мономах

Елико

Олег

Татьяна

Савва

Астероид

Ага!

Ересь

Ариман

Белена

Эпос

Вотще

Арль

Ваал

Туалет

Енох

Астролябия

Иней

Хворост

Лоб

Таити

Чу!

Выдра

Щука

Вехи

Сена

Спас

Перейти

Енот

Иона

Лунатичка

Карандаш

Плацдарм

Керубини

Бизон

Аким

Корнилов

Цветок

Спрашивается: как совместить этот слаженный инвентарь языка со всякого рода терниями, успевшими тем временем вырасти на развалинах России? Произошел разрыв традиции (что уж греха таить) . Пробел. Пропуск. По мнению здешних охранителей, он заполнен диким, невообразимым советским жаргоном, который и вторгся сейчас на Запад под видом "нового слова". По нашему мнению, в том же пробеле, помимо всего прочего, повинен язык русского зарубежья, утративший чувство реального. Недаром в эмигрантской печати, чуть что, закипают и разрастаются споры вокруг любого новшества в установленном лексиконе, будь то "Солдат Чонкин" Войновича или "Аполлон 77" - Шемякина.

Названием, быть может, не совсем удачным, чересчур обязывающим, "Аполлон 77" вызвал невыгодное для себя сравнение с богом Аполлоном, во-первых, и с "Аполлоном 909-917" С. Маковского, во-вторых. И чувство прекрасного и изящного было потрясено этим новым, незаконным детищем.

Помилуйте, говорят, С. Маковский был человеком редкой вежливости и обходительности. А тут что? Эпатаж, галиматья, ободранная кожа, непристойности?..

0

8

Но в действительности шемякинский "Аполлон-77" надо сравнивать не столько с Маковским и его старым "Аполлоном -909" (который был, между нами говоря, цитаделью акмеизма, петербургской школы, вызвавшим, кстати сказать, своей несколько холодной и лощеной красотой "ком грязи", пущенный тогда рукой Велимира Хлебникова), сравнивать шемякинский "Аполлон" надо с другим - диким и первобытным Аполлоном русского кубофутуризма. Это о нем - об идолах Африки, - воздвигнутых из безвестности гением Пикассо и его русскими собратьями, было сказано в манифесте 1911 года: "Аполлон умер. Да здравствует Аполлон криво-чернявый!"

То есть существуют еще и другие традиции, помимо "петербургского стиля", которые, бывает, по временам пробуждайся и заявляют о себе и о своем праве на жизнь, как, например, этот шемякинский "криво-чернявый" Аполлон или, лучше сказать, Марсий с ободранной Аполлоном кожей. На эти проявления так называемого левого искусства - консерваторы (и в Советском Союзе, и за границей) возражают одной присказкой, что все это, дескать, уже не ново и было в начале века или имеется в достатке на Западе. Цитируют старую эпиграмму :

    Новаторы до Вержболова:

    Что ново здесь - то там не ново...

Но ведь и акмеизм, и реализм давно уже не новость. Почему же по-старому можно и должно писать, а по-новому, или относительно новому - нельзя?

Что же касается "левого крыла" в русском современном искусстве, то ново оно уже тем, что пытается перекинуть мостик через пропасть или обрыв традиции, произведенный насильственно в 20-е годы, и этим, возможно, окажет помощь в обновлении и других стилей, включая наш прекрасный, легендарный Санкт-Петербург.

Новизна, однако, приходящая из метрополии, из России, пока что в кругах старой эмиграции измеряется чаще всего количеством нечистот, которые встречаются в этих литературных созданиях.

И это количество ужасает и связывается с дурным воспитанием, с советским образом жизни, забывшим про всякий стыд, заставляя еще строже и бдительнее за границей оберегать чистоту русской речи, сохранив ее для той блаженной поры, когда блюстители чистоты вернут ее в целости и сохранности оккупированному большевиками и замордованному народу.

А этот самый народ, русский народ, советский народ, между тем продолжает разговаривать, смеяться и даже писать на своем странном, искаженном, нечистом языке. Естественно в этих условиях лексического разрыва прибегнуть к своего рода измерителю нечистот. И прибегают, извините за выражение, к "говномеру", о котором, смеясь, пел Галич, и который ныне периодически опускается в эмигрантской печати, для проверки, на литературные произведения, приходящие "оттуда", "извне", из "зараженной" зоны.

Причем, измерению подвергаются как раз наиболее свежие и интересные в языковом отношении вещи. Такие, как "Москва-Петушки" Ерофеева, "Зияющие высоты" Зиновьева или песни того же Галича...

Однако, приведенный в действие лексический "барометр", или "говномер", показывает не только уровень и количество всякого рода "нечистот" в этой диссидентской словесности, но и уровень литературной критики, которая пользуется этим нехитрым агрегатом для установления "нормы" русского языка.

С другой стороны, появляются и, так сказать, положительные образцы в эмигрантской печати, показывающие, как надобно писать и говорить. И даже (рискованный шаг !) - как подобает по правилам хорошего тона описывать самые рискованные жизненные положения.

Хочется в этой связи обратить внимание на одну новеллу как некий пример стилистики - на вечную, на тургеневскую тему "первой любви". Я не буду называть имя автора, поскольку это не имеет принципиального значения, но представляет собою, по сути, отвлеченный и чистый принцип демонстрации эмигрантского нормативного языка.

В порядке экспериментального материала автор берет эротику, как наиболее скользкую и опасную тему, и преподносит ее таким благородным образом, что все "нечистые" авторы, писавшие на эту тему, должны были бы устыдиться перед этими нежными, старческими прикосновениями - и к теме, и к телу женщины, и к языку, целомудренному, как эти девушки, как эти первые чувства.

Но странно : мы краснеем, мы, привыкшие, казалось бы, к куда более прямым и вульгарным словам. Нас почему-то коробит и шокирует это галантное обхождение и с темой, и с девушками.

0

9

Итак - любовная сцена :

"Мороза точно и вовсе не было. Дарье Федоровне стало жарко, она расстегнула шубку, сняла варежки, шапочку и стала поправлять шпильки в волосах. "Какие чудные у вас руки", - сказал я тихо и поцеловал сперва одну, потом другую у запястья, а потом обе, сблизив их у корня ладоней... Чуть приоткрытые ее губы были совсем близко от моих, но я все целовал ее руки, гладившие меня так нежно, так нежно. Она опустилась еще ниже, сползла с сиденья на сено, как и я, шубка ее распахнулась, муслин не покрывал уже нежную ее шею, и я, не переставая целовать ее руки, ощутил нечто совсем новое, никогда не испытанное дотоле: понял всем существом, что она вся расцвела, разнежилась, раскрылась, что в тот миг, безо всякого предела, она всю себя мне отдает. Еще приблизились ее губы; сейчас я их поцелую, сейчас поцелую..."

- Хорошая затяжка в сюжете ! - скажем мы прямо и формально. - Но скоро ли они, наконец, дойдут до дела ? !.. Сколько можно тянуть резину?..

Не потому, что это "дело" нас так уж интересует. Но потому, что вокруг этого не названного, но главного для автора предмета и вращается повествование, создавая атмосферу поэтического "эротизма", не совсем пристойную на наш взгляд - не в нравственном, а в литературном смысле этого слова. То есть системой эвфемизмов вокруг генеральной темы создается некое поле - не словесное, а телесное, хотя от тела исходят одни лишь возвышенные испарения. И поэтому, в ответ на разнеживающие прикосновения к теме, мы спрашиваем цинично : ну, а долго еще они будут дурака валять ? Или, говоря возвышенным языком, по-старинному : скоро ли он ею овладеет? Но - ничего подобного. Цитирую дальше :

"- Милая, милая, - только и сумел я сказать, - нагнулся и поцеловал край ее шубки".

"Шубка" - слово поэтичное и, одновременно такое простое и доброе, из домашнего обихода, - "шубка". Приятно вспомнить. Поэтому рядом с "шубкой" появляется очень точный "акмеистический" орнамент, - кстати сказать, прекрасно написанный, и даже не написанный, а выписанный, как приятное воспоминание о прошлой, немного барственной, но все же интеллигентной в высшей степени, изысканной культуре :

"Дарья Федоровна достала из внутреннего кармана шубки плоский портсигарчик матового золота и плоские спички в замшевом футляре, вынула папиросу Лаферма с пробковым ободком и закурила".

Эх, жили же люди и никому не мешали, никого не трогали. Как сказано у другого автора этого же поколения, жили "в настоящей, родной стране, бесследно затоптанной взбесившимися чудовищами ужаснейшей из революций. "

Стилистика. Прелесть вещей : "плоский портсигарчик матового золота", "с пробковым ободком", "в замшевом футляре". Не то что какой-нибудь вульгарный "Беломор" или махорка. Лаферм. Эстетика. Шубка. Тут бы и остановиться. Заснуть...

Нет, автор идет дальше. Под "шубкой", оказывается, есть что-то еще - выпуклое. Отношения героев достигают кульминации. Эротика - стилистических пределов. И вот оно, наконец-то, - свершилось :

0

10

"Тут уж я не за талию Дашеньку придерживал, а вспомнив, должно быть, прекрасногрудую Диану, обнял ее повыше, и мы, скатившись с горы, попали в сугроб, где и остались лежать, согнувшись, как были, неподвижно. Я не сжимал и не прижимал ее грудь, а только осязал ее ладонями, видел руками... "

Вот и все. Подумаешь : "осязал руками" или даже "видел". Чего не бывает в жизни ! Нас отпугивает не дерзость этого юного поступка и не его робость, сами по себе достойные подражания. Нас отталкивает стиль, язык, построенный на околичностях вокруг этих самых "полуформ", осязаемых руками. Язык обращается в своего рода эстетический "бюстгальтер", который старательно оберегает собственное, языка, целомудрие. Многозначительное, с придыханием, приближение к пустому, в общем-то, хотя и выпуклому месту...

Впрочем, точно такой же шокинг и отвращение еще горшее вызывают в их восприятии и понимании наши грубые манеры, наш разбитной жаргон Войновича, Ерофеева или Зиновьева.

Мы много думаем и говорим о взаимодействии двух литератур и даже двух языков, развивающихся на советской и на зарубежной почве. Нас волнует проблема связей, мостов между этими оторванными друг от друга ветвями или процессами русской культуры.

А между тем, эти "мосты" появляются иногда сами собой. Только, увы, далеко не всегда такие, о которых мы мечтали. И вдруг обнаруживается неожиданное сродство душ в консервативных, пуристских тенденциях здесь, в зарубежье, и там, в официальной идеологии, от которой мы бежали.

Приведу пример : театральная группа РСХД в Париже поставила пьесу Тургенева "Нахлебник". И вот реакция - рецензент сообщает, что публика была недовольна слишком темным и нетипичным изображением русской жизни.

"В результате, при "разъезде" слышались восклицания: "ухожу из театра с подавленным чувством!", "какая тяжелая пьеса", "не стоило бы эмигрантской молодежи в такой неприглядной форме показывать жизнь их дедов и отцов. "

Что это ? - опять поиски положительного героя. Нам опять нужен оптимистический звон и светлый конец? И воспитание молодежи на положительном примере и поучительном образце?

Противоположности, говорят, где-то порою сходятся. Но .здесь мы уже наблюдаем не просто сходство антиподов (красных и белых), но некие производные стиля, производные нормативного языка, которые на разных почвах дают близкие всходы. И тогда на открытии в Монжероне выставки художников-нонконформистов вдруг слышишь такую фразу: "Неужели это наша Россия? Это ужасно ! "

Но почему это нас волнует? Что это - только спор о вкусах? Мало ли, какие бывают вкусы, и чем разнообразнее, тем лучше. Но острота проблемы в том, что это разноязычие оборачивается порой редакторскими ножницами. Как в свое время делали купюры в текстах Марины Цветаевой, так сейчас, например, в "Новом Журнале" причесали рассказы Шаламова, приведя их в большее соответствие с нормами эмигрантской эстетики.

Но проблема еще болезненнее и острее. Я боюсь, что на следующем нашем симпозиуме, который произойдет, допустим, через 60 лет, я сама окажусь в своих вкусах и навыках не менее консервативной, по сравнению с дальнейшим развитием русского языка и русской диссидентской словесности.

Так что сегодня мои горькие слова на тему двух языков обращены не только к прошлому, но к будущему - к нам самим.

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


☆ Гласные с ударением ☆


Вы здесь » Россия - Запад » Русское зарубежье » М. Розанова (Париж) На разных языках